My Direction

       Боже, как же страшно в собственном доме! Сжимаясь в комочек, Саске тихонько всхлипнул. Что же ему теперь делать? Отца нет, возможно, его приговорили к тюрьме, мать пьёт таблетки, что явно сказывается на её рассудке. А Итачи… Словно хищный зверь, бродит по их квартире, крадучись, выжидая… Дрожа и втягивая воздух, Саске испустил судорожный вопль, сразу же зажимая рот рукой. Итачи неоднократно подходил к его двери, прося его выйти, что-то говорил, а затем шипел, превращаясь в какого-то мясника, что просит выйти на свет забившегося в угол козлёнка.        — Саске, выходи… — тихонько так, едва слышно. Но Саске знает, что кроется за этим шёпотом, понимает это по кулакам, что постукивают в дверь, один, два, три… Зажимая ладошками уши, Саске ещё сильнее сжался, словно желая раствориться где-нибудь и надолго. А эти постукивания просто сводят с сума!        — Прекрати… — тихо, в тон, говорит ему Саске, поражаясь, тому, как жалко звучит его голос. Неужели Итачи понадобилось несколько часов, чтобы сделать из Саске дрожащего котёнка?        — Что прекратить? — почти ласково. Саске даже может слышать эту медовую нотку, эти слова, что он пропел, и ещё сильнее страшно становится.        — Всё это! Я прекрасно знаю, что это ты… — недосказанное повисает в воздухе, заставляет задыхаться. Саске недоговаривает, недосказывает, боясь, что подавится этим подступающим к горлу комом. Хотелось плакать, уткнуться холодным носом в свою ладонь. Голова раскалывалась, а мысли уплывали куда-то далеко, за пределы сознания. Понимая, что проваливается в дрёму, что живот урчит и хочется есть, Саске сжал собственный свитер, комкая его. Постукивания, словно навязчивая идея, молоточком били по сознанию, совращая мозг и, переходя на последний рубеж рассудка, что вот-вот сорвётся.        — Прекрати немедленно! Прекрати! Прекрати! Прекрати! — крикнул Саске со всей силы, чувствуя, как тонкая струна порвалась, как слёзы стекают по подбородку, прячась в воротнике. За дверью стало тихо. А потом послышалось знакомый голос, родимый.        — Саске? Сыночек? Что с тобой? — прямо у двери. Голос у матери сиплый, будто она только, что очнулась. Женщина не дубасит в дверь, но скребётся в неё своим ногтём, скрежещет. Саске хочет открыть дверь, но боится. Всё переворачивается и ломается. Он привстаёт, пытается сесть бесшумно, чтобы пол не заскрипел. Есть хочется безумно, а ещё и пить. Слёзы стекают по щекам, большими каплями, по губам, которые Саске облизывает сухим языком, проглатывая. Солоновато.        — Саске, — голос у матери непозволительно горький, такой, словно её сейчас стошнит.        — Саске, пожалуйста, выйди, сынок… — когда она шмыгает своим носом, глотает непрошенные слёзы, вся выдержка у Саске кончается. Встав на ноги, чуть не упав, он на цыпочках, балансируя, подошёл к двери и открыл её. За дверью действительно была мама, которая внезапно сменилась Итачи, который протянул загребущие руки к Саске, притягивая к себе. Он попытался вырваться, но руки удерживали, забираясь под майку, проходясь по позвонкам, словно считая. Саске устало уткнулся ему в плечо и перевёл на мать взгляд, которая прошептала одно-единственное: — Прости… Итачи резко обернулся к ней, с явным отвращением, на которое человек только способен, кидает ей в лицо пакетик с таблетками, а сам смотрит на Саске, обнимает. Саске хочет спросить, почему? Почему к нему такое обращение, а не наоборот? Что нужно? И Итачи, словно читая мысли, тянет его на себя, в комнату ведёт, запирает дверь. Теперь Саске с глазу на глаз с чудовищем. Чудовищем ли?..        — Ты хороший, Саске, — проговаривает Итачи, начиная поглаживать Саске по волосам.        — А они чудовища, все они… — Саске показалось, что он всхлипнул. Удивлённо, слегка дрожа, Саске вытянул шею, всматриваясь в лицо Итачи, но слёз там не было. Только сухие глаза, которые смотрят на Саске с какой-то нежностью.        — Я прогонял тебя… — тихо говорит Саске и почему-то начинает тянуться к руке, что бережно поглаживает, мягко и нежно.        — Ты прогонял в самом начале, — беспрекословно произнёс Итачи, оправдывая Саске даже перед ним самим, — А потом был добр ко мне, а они… Они чудовища, что сломали во мне всё. Это они всё сделали.        — Я не понимаю…        — Я расскажу тебе потом обо всём, Саске, но не сейчас, — Саске не пытается возражать, лишь прикрывает глаза, притягиваясь к Итачи. А за дверью тихо скулит мать, что променяла своё дитя на таблетки.