Петля

Ларс опешил и прокаркал неожиданно хриплым голосом: - Ты тоже догадался? - Буквально минут десять назад. Наверное, камера что-то такое записала? - Да, - кивнул Ларс. – Там чётко видно момент укола. - Я про камеру, честно говоря, забыл. - Тогда как ты понял? Они вошли в гостиную, где на диване сидел такой же «перевёрнутый» Лукас, и Хансен понял: он тоже знает. - Как вы оба догадались? - У меня подозрения были уже давно, - мрачно сообщил Тео. – Но до последнего момента себя отговаривал: показалось и все дела. Клара ещё тогда столичным экспертам рассказала, что Торстен показывал ей картинки… ну, ты понял. - Порнографические фото? – уточнил Ларс. - Вот именно. Я уже тогда понял, откуда Клара узнала подробности про чужие обнажённые гениталии и всё остальное. А потом у Торстена на айпаде нашёл целую коллекцию этих фотографий. А сегодня – мы просто сложили два и два. Вся эта агрессивность Торстена именно в последний год, его бесконечное зависалово в этом притоне, его осведомлённость о том, что творится в подвале у Мёрков – откуда? Известно, что его ровесников Мёрк шантажировал, поймав на чём-то неприглядном, а его? Мы просто предположили, что и его Мёрк тоже мог на чём-то поймать. Просто предположили, понимаешь? Ларс закивал. Агнесс продолжила за мужа: - Ну мы и прочли его переписку в Фейсбуке! Согласна, некрасиво поступили, но мы все были на нервах, нам нужно было убедиться, что Торстен точно в этих делах с наркотиками не замешан. А там – с весны ещё прямым текстом угрозы от Стейна Мёрка, что «о его делишках с сестрёнкой все узнают», - женщина сцепила дрожащие пальцы. - А при чём тут попытка убийства? – напомнил комиссар. - Описание стрелявшего, - ответил Тео. – А потом ещё ты подкинул мысль, что стрелять мог подросток, - Тео обернулся к Лукасу: - Ты ведь не узнал стрелявшего тогда только потому, что не захотел узнать. Не хотел допускать даже мысли, что это может быть Торстен. Лукас потёр лицо. Ну и что тут скажешь? Скорее всего, так оно и есть. Да ещё разговор с Эмилем Хаугом невольно давил на него. Та часть, где Эмиль говорил о «форзи», приводящих людей к самоубийству. - Ты не понимаешь, Лукас? Неужели ты так до сих пор ничего и не понял? Не ты приставал к этой девочке, да. Но весь кто-то другой это сделал! И продолжит делать, если его не остановить. Ты подумай, хорошенько подумай: откуда она могла знать подробности того, как происходят такие вещи? Значит, кто-то был на самом деле. И он до сих пор не разоблачён! Пока столько зла остаётся безнаказанным, это не прекратится. - Ты хочешь сказать, что эти… «форзи» не остановятся, пока не доберутся до истинного виновника? Пока он не покончит с собой? - Совершенно верно! Даже сейчас Лукасу было не по себе от воспоминаний, хотя теперь он прекрасно знал, что «форзи» были выдумкой мстительного Олафа Риттера. Он не желал смерти стрелявшему. Не хотел ещё одной жертвы. В том-то всё и дело. Вроде бы всё встало на свои места. Виновный наконец-то найден. Но только Лукасу совсем не хотелось торжествовать. Наоборот – ему было просто отвратительно. Меньше всего он хотел, надеясь на справедливый исход, чтобы семья Тео как-то пострадала. Он не сомневался, что самому Тео сейчас ещё хуже: мало того, что не увидел, не распознал ещё год назад, что происходит между его детьми, мало того, что поверил в виновность другого человека, своего близкого друга – теперь ещё и это. Значит, он должен помочь Тео. Но что он может сделать? Он не знал. - Не молчи, - допытывался Ларс. – Ты его и вправду тогда не узнал? - Не узнал, - бесцветным голосом подтвердил Лукас. – Только от ощущения, что всё-таки могу его знать, никак не мог избавиться. Мне казалось тогда – не стоит внимания, ничего конкретного ведь не видел, а то, что видел, слишком стереотипно. Многим подошло бы. - Чего уж, понятно… - Идёмте к нему? – предложил Тео. – Так или иначе, на самотёк это пускать нельзя. Торстен их визиту совершенно не удивился. Наоборот – он ждал чего-то подобного, потому что, едва завидев их на пороге, злобно выплюнул: - А, ну вот и вы. Что, рады? – голос его был таким же неестественно низким и хриплым, как в тот вечер в доме Мёрков. Лицо искажала гримаса какой-то болезненной и беспомощной ярости, в руке он сжимал охотничий нож – даже на глаз было видно, что он острый, как бритва. «Он боится, - всплыл в памяти Лукаса голос из недавнего сна. – Его охватил страх. Он разрушает его личность и его жизнь. Этот страх больше никогда не покинет его». - Торстен! – выкрикнул Тео. – Брось нож! Тебе говорят – брось! Торстен покрутил головой и медленно поднёс руку с ножом себе к горлу. Агнесс побелела и попятилась назад. - Давайте без глупостей. Дёрнетесь – убью себя, поняли? - Глупо как раз ты себя ведёшь, - ответил Хансен. – Тебя никто не заставлял ни приставать к сестре, ни пытаться убить Лукаса. Кстати, какой смысл был в его убийстве? - Жаль, что не убил, - досадливо заявил Торстен и перевёл взгляд на Лукаса. – Поначалу я ещё думал тебя не трогать. Но когда Клара снова начала вертеться возле тебя… - Ты испугался, что она расскажет мне о твоих проделках, - догадался Лукас. - Конечно! Нет уж, я в курсе теперь, что меня ждёт – благодаря твоему примеру. И оказаться в том же положении не хочу! Как тебе мой выстрел, кстати? Лукас пожал плечами: - Выстрел как выстрел. Для новичка неплохо. Просто ветер помешал прицелиться как следует, а так нормально. Меня другое удивляет. Ты же неглупый человек, должен был понять, что я могу заявить о покушении в полицию. И вычислить тебя будет лишь вопросом времени. Торстен презрительно фыркнул: - А тебе бы никто не поверил! Твоё слово против моего, и что? Да с твоей репутацией тебя и слушать бы никто не стал! - По себе судишь, - усмехнулся Ларс. - Тем более что и «репутация», оказывается, по сути твоя. Лукас попенял на нелогичность: - Ну, раз ты считаешь, что меня бы никто слушать не стал – тогда с чего вдруг ты испугался, что Клара мне что-то расскажет? - Подстраховаться хотел, - скривился Торстен. – А твоя смерть никого бы не удивила. Я тогда ещё подумал, какого хрена эта малявка указала на тебя. Не понимал, почему именно на тебя. Не подскажешь, в чём дело? - Уж во всяком случае, всё сложилось для тебя как нельзя лучше, - ушёл от ответа Лукас. Ему не хотелось об этом говорить – тем более Торстену. - Да можешь не говорить, я и так догадался, что она в тебя втрескалась по уши, - рассмеялся оппонент. – А ты, наверное, ей взаимностью не отвечал, да? Ты же жутко правоверный в этом плане. Вот она и обиделась. Да? Так всё было? – и кое-что прибавил, буквально в пяти-шести выражениях, об анатомическом строении тела маленькой девочки и взрослого мужика и чьих-то возрастных особенностях. Лукасу стало тошно. Неужели это Торстен, которого все знали тут с пелёнок, сын лучшего друга, произносит эти грязные слова? Да нет же, это говорит человек, потерявший себя от страха разоблачения, почти непрерывно заглушавший этот страх алкоголем в последние несколько недель. Это говорит человек с хрупкой ещё психикой, которого чувство вины, страха и злости на себя, образовав критическую массу, толкнуло за грань – в пропасть безумия. - С уколом у меня ничего не вышло, а жаль, - откровенничал Торстен, уже даже не стараясь унять разбиравшую его дрожь – его колотило в нервном ознобе. – Доза-то была приличной. - Не повезло. - И не говори. - С ума сошёл, совсем с ума сошёл… – забормотала Агнесс, глядя на сына как на чужого, подменного. - Да нет, Агнесс, не сошёл, - каким-то глухим голосом ответил Тео. – Самое страшное то, что он говорит всё это всерьёз. А Торстена, видимо, прорвало кардинально, потому что он принялся высказывать даже то, о чём его и не спрашивали вовсе. Не отводя совершенно безумного взгляда от Лукаса, он прищурился и вкрадчиво спросил: - А знаешь, кто твою псину придушил? - Догадываюсь, - ответил Лукас. Агнесс по левую руку от него, охнув, зажала рот ладонями. – К чужому бы она не пошла, не доверяла. Могла шум поднять. - Да, правильно догадываешься. Ну, не я один, конечно. Стейн мне помог, Стейн Мёрк, так она его ещё и цапнула. Отомстила, можно сказать. На самом деле, Лукас это давно понял, правда, признавать не хотел. А ещё он вспомнил недобрые взгляды Торстена – ещё до истории со скандалом. Вот он приводит домой Клару, встреченную у входа в супермаркет. Агнесс и Торстен собираются куда-то, Торстен смотрит на него исподлобья – мрачно, даже зло, и не отвечает на приветствие. Выходит, Торстен его ненавидел задолго до этой истории? Неужели действительно ревновал к нему сестру? Бред какой-то… В разговор снова вмешался Ларс Хансен, обращаясь к Торстену на удивление спокойным тоном: - Скажи, и что ты намерен делать дальше? Ну, получил ты удовольствие, высказал всё в лицо, показал, какой ты крутой и смелый. Так это удовольствие на пять минут, оно очень быстро проходит. А отвечать за свои дела всё равно придётся. Тот момент, когда ты сделал укол, зафиксировала камера. На шприце, который ты просто бросил на пол в гостиной, сохранились отпечатки – и я уверен, что с твоими они совпадут на сто процентов. Вопрос Ларса явно поставил Торстена в тупик. Он не знал, что ответить. Что он несовершеннолетний и на полную катушку ему не дадут? Так ведь всё равно дадут, сколько бы ни было – наказания он не избежит, раз доказательства налицо. А после интерната для несовершеннолетних преступников к нему в посёлке уже никогда не будет прежнего отношения. И можно сколько угодно хорохориться и бравировать, заявляя, что ему всё равно и, в общем, наплевать – сам-то он точно будет знать, что ему не всё равно. Ощущение сжимающейся на шее плотной петли стало таким правдоподобным, что даже дышать стало трудно. - Как меня всё это достало… - начал было Торстен, но в этот момент в его кармане оглушительно завопил телефон. Он, с досадой бросив «Твою мать!», вытащил трубку, посмотрел на экран, где высветилось имя звонившего, и заметно побледнел, но всё-таки ответил: - Да! – послушал несколько секунд, потом заорал: - Что?! – и на его лицо стало страшно смотреть – за секунду оно сделалось похожим на голый череп. – Ты… ты… - не договорив, он нажал отбой, посмотрел на телефон так, словно держал в руке змею, потом коротко размахнулся и швырнул его на пол. Тео, изловчившись, успел отобрать у него охотничий нож, о котором он на время напрочь забыл. Но Торстену, похоже, было не до ножа. Он вдруг, задыхаясь, схватился за горло. Лицо его стало землисто-серым, губы посинели, глаза, ставшие похожими на фарфоровые, расширились и, казалось, сейчас полезут из орбит, на лбу выступили крупные капли пота. Даже слепой понял бы, что он не притворяется. Все четверо кинулись к нему. - Осторожно! – крикнул Лукас, помогая уложить Торстена на спину. – Похоже, что это сердце! Быстро за аптечкой! – он выхватил телефон и принялся звонить в «Скорую». В голове металось: «Петля затянулась, он сам сделал всё для этого!..» и ещё почему-то: «Заверено, заверено…» *** Прошло три дня в бесконечной беготне и возне с врачами и полицией, прежде чем Ларс вызвал Тео и Лукаса к себе – поговорить основательно. Хотя Торстен и покушался на убийство, Лукас наотрез отказался подавать на него заявление. Торстен и так был наказан – непрекращающимся страхом разоблачения длиной в целый год и сильнейшим шоком, из-за которого загремел в неврологическое отделение. Причину шока выяснить удалось очень скоро. Как-то раз Стейн Мёрк на одной из вечеринок хорошенько подпоил Торстена, задал несколько наводящих вопросов и выяснил много интересного, не забывая снимать разговор на камеру мобильного телефона. Именно этой видеозаписью впоследствии Торстена и шантажировали, а теперь – стараниями младшего Мёрка – весь посёлок оказался в курсе этих самых откровений. Именно Стейн позвонил Торстену и сообщил, что видео с его признанием в «делишках с сестрёнкой» выложено в общий доступ на местном веб-сайте. «Ты думал, тебе просто так с рук сойдёт то, что ты нас заложил? Всю жизнь теперь будешь радоваться!» Отомстил так отомстил! Торстен, понимая, что это конец, и теперь жизни в посёлке ему точно не будет, просто не выдержал. - То, что я скажу, звучит жестоко, - говорил Ларс, - но Торстен получил, что заслуживал. Он, в конце концов, Лукаса не пожалел. Не признался, что это он растлевал Клару, когда Лукаса травили всем посёлком. Ничего у него не дрогнуло. Может, хотя бы сейчас уяснит, что за всё приходится отвечать. Ему шестнадцать лет, а не пять. Это Клара не понимала, что говорит и к чему это может привести. А он прекрасно осознавал, что делает. Так что пусть отвечает за свои проступки. - Ларс, я понимаю, что ты прав, - Тео хоть и выглядел потрясённым до глубины души, но, видимо, то, что вытворял Торстен в последнее время, оказалось для него своего рода подготовкой. – Конечно, бравировал он всем этим из страха, но сути дела это не меняет. И он должен отвечать за то, что сделал. Да, я так считаю. Хоть он мой сын и я люблю его. Но это не значит, что я готов ему всё прощать, что бы он ни вытворял. Ни Клару, ни Лукаса я ему спускать с рук не буду. Это ему нужно в первую очередь. Мы от него не откажемся, не бросим, но он наказан заслуженно. Лукаса заботило ещё и кое-что другое: - Видео с сайта удалили? Нельзя, чтобы Клара всё это увидела, даже случайно. - Удалили, конечно, - ответил Хансен. – Но я не поручусь, что его никто не успел скачать и оно не всплывёт снова. Лукас ударил себя кулаком по колену: - Чёрт! Клару нужно уберечь от этого, чтобы её имя не трепали. Это сейчас она ещё мала, а вырастет? Каково ей будет обо всём этом узнать? Хансен развёл руками: - К сожалению, полной гарантии, что это видео пропало навсегда, никто не даст. Придётся с этим считаться. И будет куда лучше, если со временем Клара узнает о случившемся от вас, но вы ей это расскажете с осторожностью, чем её просветят вот так, с помощью того же видео. Так как Лукас отказался подавать заявление, суд Торстену не грозил. Но в больнице ему пришлось задержаться. Хотя врач, наблюдавший его, и говорил, что постепенно он придет в норму - всё же о психическом заболевании речи не идёт, - но надеяться на быстрый результат не приходилось. Посещения разрешили ещё через пару дней, когда его состояние хоть сколько-то стабилизировалось, и первым делом после разговора с родителями Торстен попросил позвать Лукаса. Этому уже никто не удивился. - Я отсюда уеду, - заявил Торстен, едва стоило Лукасу появиться в больничной палате. – Я так решил. Сначала в университет в Копенгагене, если сумею поступить, конечно, а потом – как получится. Найду работу, как-нибудь перебьюсь. - Понимаю, - кивнул Лукас, садясь на пластиковый стул чуть поодаль от кровати. - И отговаривать не станешь? – Торстен выглядел удивлённым – он явно ожидал другого. - Не стану. Решать в любом случае тебе. Это твоя жизнь. За тебя её никто не проживёт. - Почему ты сам тогда не уехал? – Торстен так внимательно вглядывался в его лицо, словно мысли хотел прочитать. – Это было бы... проще. Намного проще, чем терпеть такое отношение. Они бы тебя довели рано или поздно. Если бы Клара не призналась, довели бы. - Проще, кто бы спорил, - согласился Лукас. – Но, видишь ли, мне этот вариант – вроде бы самый очевидный – слишком долго не приходил в голову. Уж не знаю, почему. Наверное, просто моё место здесь. Я должен жить здесь, по-другому я это объяснить не могу. Но ты не обязан поступать так же. Торстен ещё раз просканировал его взглядом, пожал плечами и надолго замолчал. Лукас не пытался его разговорить - знал, что Торстен просто обдумывает услышанное. Снова он заговорил минут через десять, уже с нажимом, и в его голосе и взгляде сквозило беспокойство, граничащее с паникой: - Почему ты не злишься? Мне, например, было бы легче, если бы ты злился, упрекнул как-то. Лукас всю эту неделю, прошедшую до посещения, толком не задумывался о том, злится ли он на Торстена. Частично потому, что навалилось слишком много других забот – поступил крупный заказ на перевод книги, и несколько дней он просто разрывался между работой и помощью семье Тео. Но задуматься всё-таки пришлось – и вчера, когда ему передали просьбу Торстена, и по дороге сюда. Потому ответ у него уже был готов: - Я не то чтобы не злюсь – тут другое. Злиться я, наверное, мог бы год назад. А сейчас – скорее я чувствую холодное отторжение. Это честно. Торстен кивнул: - Спасибо, что врать не стал. Такие вещи так быстро не прощают - если прощают вообще. Я, наверное, уже готов к тому, что меня никогда не простят. Начинаю к этому привыкать. Как считаешь, я жалею о том, что сделал? И с Кларой, и с тобой. - Думаю, да, - Лукас и впрямь так думал. – Но ты не до конца осознаёшь именно суть проступка. Пока ты видишь только его последствия. Но суть до тебя дойдёт – ты психически здоров, значит, осознаешь, это неизбежно. Вот тогда тебе может понадобиться ещё более серьёзная помощь. Просто будь к этому готов. - Суть до меня год назад почти дошла, - поделился Торстен. – У меня духу не хватило признаться. Я ведь уже видел, что с тобой делают, да я испугался! Испугался! – он затравленно глянул на Лукаса и попытался успокоиться, но не получалось. - Это понятно. Тут бы кто угодно испугался. Ты ведь поэтому начал пить? А Мёрки намеренно подсовывали тебе алкоголь. Возможно, даже предлагали и наркотики, но в этом отношении ты всё-таки удержался. - Точно, - согласился Торстен. – Если к рюмке тянуло так, что хоть головой об пол бейся, то здесь... Здесь я боялся ещё больше. Знал, что неизбежно подсяду – и тогда мне точно крышка. Без вариантов. - Сейчас не тянет? К рюмке я имею в виду. Торстен помотал головой: - Тянет. Ещё сильнее, чем прежде. Уже для того, чтобы забыть. Но ведь не получится, так? - Не получится, - Лукас подумал и признался: – Я сам пытался напиваться, когда всё это началось. На несколько часов удавалось вырубиться и вроде как забыть о том, что происходит, а потом только хуже становилось. Потому что было ещё и физически плохо. Торстен, тяжело, с хрипами дыша, вперил в Лукаса глаза-штыки: - Я слышал, ты отказался подавать на меня заявление. Почему? Это не прощение? Наверное, Торстен хотел услышать именно это, но Лукас не стал кривить душой: - Не совсем. Просто тебя нельзя наказать сильнее, чем ты сам себя наказал и ещё накажешь. А ведь так оно и будет. То, что ты сделал, с тобой останется – и даже от прощения это не зависит. У человека есть ещё и память. Тебе предстоит как-то жить со всем этим, и легко не будет. Насчёт прощения – если ты захочешь его попросить именно у меня, за себя я постараюсь тебя простить. Но Клару прощать должна только она. Я здесь ничего не решаю. И даже не твои родители. Очевидно, именно эти его слова запустили замерший было механизм осознания, потому что Торстен вдруг дёрнулся, словно от удара, потом съёжился, став ещё более худым, пришибленным, жалким, судорожно втянул в себя воздух и совершенно по-детски зарыдал, задыхаясь. Двинулся маховик беспощадной совести.