Одна вещь

Эннео смеялся. Ей нравилось, когда он смеялся. Иногда она даже приносила ему несуразные гоблинские самоделки просто за тем, чтобы странствующий торговец их оценил и позабавился. Казалось, он платил ей сначала доброжелательностью и улыбками, и только потом — монетой. Торговцы на площади косились с деловитой завистью: с Эннео баронесса торговала чаще всех. Эльф наклонился к стяжке дорожной сумки — разинутой, как пасть большой жабы. Отсмеялся коротко, затем присвистнул: — Надо сказать, ваша милость, я впервые вижу, чтобы в инвентаре путешественника царил такой порядок. — Находишь странным? — отозвалась баронесса. Она стояла перед его скромным ящичком-прилавком, как перед алтарем или толпой просителей — с извечно прямой спиной, спокойным лицом и взглядом ярким и пасмурным, как грозовое небо на закате. Эннео смотрел ей в глаза без подданской робости и селянских предубеждений. Аазимар предполагала, что это от того, что ему часто приходилось иметь дело с диковинками — что среди товара, что среди покупателей. Она качнулась вперёд — даже в этом легком движении чувствовалась её воля. Обычная её поза, как замерзшая вода — не искажается и малейшим движением. Линдзи кусает перо и иногда пританцовывает. Кестен Гаресс переступает с ноги на ногу и постукивает пальцами по эфесу. Регонгар шкрябает отращенными магией когтями и тянет уголки губ. А все движения баронессы податливы и осмысленны — должно быть, благодаря чудовищной концентрации монаха. Или, наоборот, расслабленной эфемерности жреца. — Посмотри, — она провела над сумкой рукой, диктуя направление со строгостью картографа. — Вот здесь зелья, здесь книги и свитки. Вот находки на продажу, я распределила их по предполагаемой ценности. Вверху — безделушки для быстрой торговли на ходу. Глубже — то, что хочу показать тебе. Эннео тихо усмехнулся. Верно, точность предполагаемой ценности его впечатлила. — Во всем должна быть упорядоченность, — сказала баронесса. — Как в жизни и смерти, — сказал эльф отчего-то вдруг отчуждённо. И она подняла к нему лицо. Остроухий странник смотрел выжидающе и цепко. Прямо на неё — как на артефакт, который необходимо оценить. — Как в жизни и смерти. Да, — осторожно ответила баронесса. И Эннео наконец улыбнулся вновь. … — Ты — жрец Фаразмы. — Я — инквизитор Фаразмы, ваша милость. Надеюсь, вы чувствуете разницу, и мне не придется её показывать. Вам. Эннео больше не смеётся. Он смотрит на Джейтал, и его пепельный, сыпкий взгляд оседает на ней, как пыль в гробницах Госпожи Могил. — Во всем должна быть упорядоченность, — говорит инквизитор. — Особенно в жизни и смерти. Однажды вы со мной согласились. Согласитесь же и сейчас. — Всё это время она была мне верна, Эннео, — говорит баронесса. Одними губами. Оставаясь безызъянно недвижимой. Эннео не улыбается и долго не отвечает. Тишина скатывается по обнаженному оружию каплями. И остывают под ногами вековые кости Танеки. — Мой обман был необходим. — Она была мне верна, Эннео. — Те эльфы мертвы, и мой план уже невозможно обернуть вспять, — бросает слуга Фаразмы почти фанатично. А выгораживающая нежить жрица только повторяет, точно мантру: — Она мне верна. Она может простить и обман, и убийство. Даже назревшую со стороны эльфов угрозу для баронства она готова была простить. Что угодно, только не… Эннео не улыбается и первым выбрасывает кинжал. …И только под конец битвы — когда жизнь эльфа и его кадык оказываются под горячей, сухой рукой баронессы… Когда близкий, огненный взгляд аазимара скорбно тускнеет, как крылья пери под чужими дождями… Эннео смеётся: — Мой план осуществится, ваша милость. Со мной или без меня.