Одна вещь

Мальчишка оказался недурным регентом. Никто и не ожидал. Кроме самой баронессы. Стали поговаривать даже, что у неё глаз на потенциал. Мол, своим рассветным взглядом она может высмотреть в человеке всё самое полезное. А вот в прищур Ландера и его — иногда даже не по рангу и не по возрасту — широкие ухмылочки баронесса решила не всматриваться. И на некоторые его решения тоже закрывала глаза. Это шло баронству на пользу: раз во главе встала женщина с мировоззрением вышлифованной добропорядочности — прямой и белой, как кость, то рядом с ней обязательно должен быть советник вроде Лебеды. Со своей врождённой хитростью и политикой гибкой, как лебяжья шея. Их частые споры над столом управления были коротки, как водные всплески, но холодны, как зимы в краях варваров. Ландер никогда ничего не доказывал, только разочаровано вёл носом и небрежно сообщал, чем её добропорядочность аукнется вот в этом конкретном случае. И через какое-то время — действительно аукалось. К чести регента, в таких случаях злорадствовал он тонко, почти с изяществом, а последствия разгребал — очень старательно, иногда даже с помпой. Так или иначе, пахали они с баронессой, как два вола на бревойских пашнях. Баронесса прислушивалась к нему всё чаще, чем невольно подкармливала с рук его юношеское чувство превосходства. Но едва они покидали тронный зал, она неукротимо выходила из зоны его влияния. И вот тогда-то наблюдать за ними было занятнее всего. Особенно, когда Лебеда заговаривал с баронессой о важности внешнего изящества. Или даже пытался это изящество нацепить. На неё. На аскетичную жрицу Ирори. … Булавка прошла в нескольких миллиметрах от кожи и накрепко закусила ткань. Баронесса и бровью не повела: Ландер волен в словах, но в действиях — осторожен. Кестен подобное не одобрял: что, если бы это был не регент, а кто-то под личиной. И острая крепежка броши была бы промаслена виверновым ядом? — Это гелиодор из Нумерии, — небрежно говорит Лебеда и отшагивает назад. — Завидная редкость в этих неограненных землях. Баронесса не смотрит на драгоценность. Ей достаточно и того, что брошь оттягивает поношенную монашескую робу, как неуместная медаль, а булавка холодит кожу. Это всё — не её. В походах зачарованные амулеты и кольца смотрелись на соратниках, как обвесы на праздничных лодках, но были хотя бы полезны. Нет, все эти цацки — просто не её. Пусть Лебеда не старается. Она молчит. Ландер с секунду выжидает, прежде чем вновь разомкнуть набальзамленные губы. Он со вздохом оценивает свое скромное подношение: — Как цветок камелии на облезлой сосне, — когда вокруг никто не снует, он обращается к баронессе на ты, — Давай ты прикажешь доставить тебе должное одеяние. Баронесса молчит. И в следующий миг сщёлкивает с себя тяжелую брошь, словно букашку. С точностью и силой монаха — легко, движением двух пальцев. Ландер поморщился: пальцы эти были красивые, но сбитые ногти, часто чернелые от крови и магии раз за разом ввергали его чувство прекрасного в глубокую депрессию. Брошь стукнулась о плиты, и он не стал её поднимать. — Как угодно, — сказал Ландер с напускной досадой. — Только пусть её милость не удивляется, что однажды подданные не смогут отличить её от хлевной крестьянки. И широко улыбнулся: — При всём моём уважении, разумеется. … — Ты должна её прогнать! Эта выскочка из Питакса… — Тише, Ландер. Ты звучишь, как ребёнок. Ландер прикусил язык. В своем горячечном возмущении он позволил себе на мгновение забыться. Зря. Сам же ещё утром, едва прознав о гостье из соседнего королевства, рапортовал, что всё под контролем. И визит Аннамеды Белавры, любимой бардессы Ироветти, пока действительно не расцвел ничем дурным — только оживлением на главной площади и красными пятнами на шее Ландера. Тот кое-как подобрался и продолжил уже спокойнее: — Ваша милость, пожалуйста. Её возмутительные песенки плохо сказываются на репутации вашего баронства. Или, по крайней мере, на репутации одного конкретного советника: когда баронесса вместе с регентом прибыли на площадь, гостья из Питакса как раз завела очередной куплет про недолорда Белену. Вздорного молокососа, у которого никак не получалось усесться на законный трон и стать управителем собственного дома. Любезная матушка не отдавала ему бразды: берегла людей от глупости сына, а тот всё скакал нелепо и не находил себе места. Песенка заканчивалась тем, что матушка грустит, что горе-сынишка не уродился девочкой, как его сестра — тогда можно было хотя бы сосватать его за короля. И расстроенный этими словами Белена пристыжено убегает из дома. Публика гоготала. Баронесса покосилась на Ландера. Лицо его посерело, а губы были накрепко сжаты в натянутую струну, как на лютне под пальцами лучезарной Аннамеды. Баронесса знала: Ландер никогда не упускал возможности напомнить, что маменька из кожи вон лезет, чтобы он поскорее принял наследование, что на родине все перед ним стелются, что юный возраст не помеха для блистательного ума! И то, что семья вспоминает о нем только, когда тот учиняет какую-нибудь неприятность, он однажды проговорился тоже… Баронесса приподнялась на носки, чтобы прикинуть, как Ландер вытянулся за эти почти два года. Сколько ему на этот день? Восемнадцать? Дай ему волю, и он хоть сейчас уверенно оперится в клыкастого управленца… Но где-то глубоко в его голой, как птенец, душе ещё долго будет жить ребёнок, которому не доверяет собственное семейство. Которого не хотят. Где-то на грубосколоченной сцене бардесса вновь ударила по струнам, и Лебеда вздрогнул. Толпа замерла в ожидании заключительной песни; про то, как Белена находит убежище в землях соседнего баронства и становится мальчиком-шутом местной правительницы. И дела у баронства сразу идут под откос. — Достаточно, — сказала баронесса. И Ландер вздрогнул вновь: он и заметить не успел, как та взошла на сцену под растерянный людской «ох». Пальцы Аннамеды замерли на грифе. — Я вынуждена прекратить ваше выступление, — быстро, точно наотмашь бросила ей баронесса и решительно обернулась к толпе. — Каждому из присутствующих я на пальцах могу разобрать, успешно ли мой регент справляется со своими обязанностями, и почему без Ландера Лебеды не было бы и Оленьего Взгорья. Перед сценой зашептались. Ландер моргнул. А защитница его чести плавно обернулась к певчей: — К тому же его возраст и бревойское наследство не вашего питакского ума дело. Сердце Лебеды на миг подскочило белым зайцем: никогда раньше добропорядочная баронесса не решалась дерзить соседям. Никогда. Любимица короля Ироветти сощурила блестящие глаза: — А вы будете… Ах! — и тут же глубокочувственно изумилась, как в хорошей питакской пьесе. — Ваша милость! Право, в таком, гм, облачении вас нелегко отличить от… — На сегодня достаточно выступлений. Смените репертуар. Или покиньте мои земли. Спешно покидать баронство Аннамеде Белавре не пришлось: репертуар она действительно сменила. И еще долго в столице звучала песня про некую босоногую «королевишну в мешке». Её потешный мотив так полюбился простому люду, что балладу про никудышного Белену быстро забыли. Все, но не сам Лебеда. Он даже нагнал баронессу перед очередным советом и от чистого сердца хотел наградить короткой, но с тщанием подготовленной благодарной речью. Хорошо, фразой. Как драгоценной брошью на булавке. Но баронесса как всегда сщёлкнула — и опередила его внезапным вопросом: — Если я прикажу, достанешь мне должное одеяние? … Строгая позолоченная вставка блестит на её поясе и отражает войну. Варвары рвут войска Алдори в клочья. Она давно потеряла чувство направления и ведёт свой отряд на звуки битвы, натыкаясь на дезертиров, на великанов, на рестовцев и на своих. Поэтому, когда навстречу ей вдруг выходит Ландер со своими людьми — вооруженный и какой-то расслабленный — ей сначала кажется, что он хочет ей что-то сообщить. Вот сейчас он небрежно кивнёт ей вместо полагающегося поклона и скажет, что сражение закончилось. Ландер говорит. И от его слов сердце её вмиг становится холодным, а кровь — горячей, как в котелке. — Ландер, Ландер… — сокрушенно качает головой баронесса и вдруг замечает, как легко ей даются слова. Предательства, как пилюли из лавки Боккена — с каждым разом проглатываются как будто бы легче. — Я думала, мы друзья. — Ты звучишь, как ребенок, — вздыхает Ландер и вдруг одаривает её тоскливой улыбкой. — Верно. Мы действительно были друзьями. Но, когда дело касается власти и могущества, дружба — первое, что приносится в жертву. Снег шёл серый, рваный и мокрый. Под ним и под взглядом всё-ещё-правительницы Лебеда зябко ёжился, но потом вспоминал, что Оленье Взгорье вот-вот станет его собственным. Представлял, с какими лицами его — барона — встретят дома. Что скажет мать. И как все они теперь запоют… Баронесса отвечает ему, и падающие снежные комья сгорают в её ауре, как клочки бумаги над костром: — Если ты пойдёшь на предательство… Нет, если поднимешь против меня оружие, я не оставлю тебя в живых. — Какая мощь… — восхищенным шёпотом растягивает улыбку Ландер. — Я буду скучать по тебе. Очень. Надеюсь, среди моих будущих генералов найдутся такие, как ты. Такие же отважные. И такие же легковерные. И первым выбрасывает вперёд кинжал. … А ведь она многое готова была простить… И теперь, пачкаясь в крови, убаюкивающе держит в руках ещё одного предателя. Ландер откидывает назад волосы. Но то не жест неугасимого щегольства: ему просто больно держать голову. И остаётся только держать лицо. Он знает, баронесса дорого ценит свои обещания — она держит его крепко. И уже не отпустит живым. Он говорит ей что-то, едва размыкая губы. После этих слов и его последнего вздоха баронесса оставляет то, что когда-то было её регентом. Встаёт на ноги. И идет в бой. А под её шагами снег тает так, будто она носит в сапогах два пожара.