Блэкстоун

Целую неделю ничего не происходило. Джеймс почти успокоился, решив, что опасность миновала, но, как выяснилось, рано расслабился: после выходных директор, прихватив с собой Стэйса и Бойла, сел в экипаж и всё-таки укатил по неотложным делам на неизвестное время, оставив Фоула за главного. И с этого момента в голове начался обратный отсчёт: Джеймс жил словно со взведённой пружиной внутри, каждую секунду ожидая неизвестно чего. Мрачные предчувствия одолевали, опутывали мысли, сворачивались кольцами в груди, давя на психику и потихоньку расшатывая нервы. На удивление, сначала всё шло как прежде и даже отработки в медчасти ему не назначали. Можно было выдохнуть, успокоиться, но вопреки всему Джеймс сидел как на иголках, не обманываясь временным затишьем перед бурей. Слишком уж хорошо успел изучить этого медицинского ублюдка и ни на секунду не верил, что тот отступит от своего. Не таков был доктор Макрейп. Выхода не оставалось. Кажется, придётся уповать на последнее средство: всё же подставиться перед Фоулом, загреметь в карцер — и плевать. Лучше крысы, чем потные ладони толстого домогающегося извращенца. Не откладывая в долгий ящик, Джеймс планировал осуществить задуманное с самого утра, но, как назло, Фоул, слишком занятый возложенными на него директорскими обязанностями, не явился с ежедневной проверкой, перепоручив её Шону — как самому ответственному воспитаннику и кандидату на освобождение, не заинтересованному ни в каких неприятностях. Подосадовав, Джеймс передвинул свои планы на обед, но воплотить в жизнь уже не успел: сразу после переклички случилось то, чего он так опасался — ему приказали явиться в медчасть для проведения внеочередной уборки. Не зная, как поступить, Джеймс попросту проигнорировал приказ и целое утро слонялся по задворкам интерната, стараясь никому не попадаться на глаза. На обед тоже не пошёл и лишь под вечер решил заглянуть в спальню, чтобы предупредить Шона, иначе тот мог взволноваться и забить тревогу. Сутулясь и втянув голову в плечи, Джеймс крадучись передвигался по пустым тёмным коридорам, то и дело оборачиваясь и прислушиваясь к тишине. Со стороны столовой доносился невнятный гомон — в Блэкстоуне подошло время ужина, — в остальном же кругом царило привычное безмолвие. Благополучно миновав первый этаж, Джеймс выдохнул с облегчением, ступил на лестницу, ведущую к жилым спальням... и в эту же секунду был резко схвачен за воротник. Что-то с силой дёрнуло его обратно, отшвыривая к стене и крепко впечатывая в неё спиной. От неожиданности Джеймс пошатнулся, едва не упав, неловко взмахнул руками, моргнул, а когда открыл глаза — над ним нависал Макрейп, смотря со злостью и раздражением. От него разило выпивкой, перепревшим потом и чем-то кисло-сладким, настолько тошнотворным, что Джеймса едва не вывернуло. — Вот ты где, крысёныш, — прошипел Макрейп и хрипло закашлялся, прочищая горло. — Почему не пришёл, когда я тебя вызвал? Джеймс рванулся, пытаясь освободиться из мёртвой хватки. Макрейп не отпускал, встряхнул, крепче хватая за ворот и приближая лицо. — Так почему же? Отвечай. — Я... был нездоров, — выдавил тот. — Ах, нездоров? — протянул Макрейп, стискивая мясистые пальцы и слегка придушивая свою жертву. Сокрушённо покачал головой, цокая языком. Потом нехорошо ухмыльнулся, криво изогнув губы и облизывая их языком. Выглядело это жутко, буквально парализуя ужасом и лишая всякой воли. Лицу стало горячо, по телу расползлась отвратительная ватная слабость, ноги предательски подкосились, неумолимо сгибаясь в коленях. Безотрывно смотря в гипнотизирующие животным страхом глаза, Джеймс растерянно замер, уже сам изо всех сил вдавливаясь спиной в холодную стену, чтобы банально не упасть. Макрейп вмиг словно преобразился — зачмокал губами, маслено заулыбался, глядя будто даже с сочувствием. — Что же ты так, Джейми, мой мальчик? — он с мягкой укоризной покачал головой. — Ты, верно, забыл, кто я? Я ведь доктор. Я умею лечить нездоровых людей. Особенно лживых маленьких негодяев, которые только и думают, как бы меня облапошить. А ну-ка, — он снова крепко тряхнул Джеймса, — бегом ко мне в кабинет, врунишка, сейчас посмотрим, в каком месте ты нездоров. Я тебя вылечу. Пошёл! — Нет! — слабо отбивался тот — весь белый от накатившей паники, он только жмурился и бессмысленно упирался пятками в пол, никак не в силах взять себя в руки и дать нормальный отпор. В груди разрасталась обморочная пустота, на краю угасающего сознания вибрировала и зудела, как муха, попавшая в паутину, назойливая мысль: не шуметь, лишь бы не зашуметь! Смертельно боясь публичного позора, Джеймс категорически не желал привлекать внимание кого бы то ни было к этой сцене — грязной, паскудной и совершенно дикой. Настолько нелепой, что всё ощущалось не совсем реально, как во сне, только от невыносимой жути всё равно перехватывало дыхание. Словно ночью на кладбище — знаешь же, что никаких ведьм, чертей, оживших мертвецов и прочей нечисти не существует, а внутри всё равно скребёт острый коготок скользкого ужаса. Джеймс затрепыхался с новой силой. — Пусти! Пус-сти, мразь! — Ты ещё спорить собрался? — Макрейп в ярости взмахнул рукой и влепил строптивцу звонкую оплеуху. — Живо марш! — и за шиворот поволок его по коридору. Втолкнул в свой кабинет, повернул защёлку, запирая дверь, и навалился, жадно сопя. Судорожно зашарил руками, пытаясь задрать Джеймсу рубаху и спустить штаны, не преуспел и принялся лихорадочно расстёгивать собственные брюки. — Давай, парень, поработай как следует... — он надавил ему на затылок, принуждая опуститься на колени. События развивались слишком стремительно. Полностью дезориентированный, Джеймс не успевал ни на что реагировать, чувствуя себя безвольной тряпичной куклой. Скованный шоком и даже толком не осознающий, что от него требуют, он инстинктивно воспротивился, замычал недовольно, уворачиваясь и пытаясь отшатнуться. — Ах ты, щенок, — Макрейп, окончательно отбросив церемонии, попросту подсёк его ноги и властно толкнул вниз, удерживая за шею сзади. Подался вперёд, слепо тычась пахом в лицо, выдохнул удовлетворённо. — Ну же, ну же... — забормотал под нос, явно ничего не соображая от похоти. — Давай-ка, открой рот пошире. Тебе понравится, все мальчишки любят это, я же знаю. Ты ведь хороший, я верю, ты хороший. Тебе просто нужна твёрдая мужская рука, я о тебе позабочусь, воспитаю как следует. Ещё спасибо скажешь. Ну же! Давай, постарайся... Корчась от отвращения, Джеймс отпрянул, вжимаясь в стену так, словно хотел слиться с ней. Резко отвернулся и больно треснулся виском о дверной косяк. Перед глазами на миг закружили разноцветные огни, но, как ни странно, именно это и привело в себя, давая толчок. Джеймс очнулся, наконец-то чувствуя, как противная слабость отступает, а поехавшее сознание встаёт на место. Злость закипела в крови, разнеслась по венам, накрывая волной бешенства и отчаянного бесстрашия. — Пош-шёл на... — прошипев грязное ругательство, Джеймс оттолкнулся локтями, ударил наотмашь ладонями, пытаясь освободиться, и ухватил своего мучителя зубами за палец, маячивший у самого подбородка. Укусил до хруста. Не ожидая от почти сдавшейся жертвы таких взбрыков, Макрейп как-то тоненько, по-дурацки смешно взвизгнул, а потом заорал дурным голосом. Отклонился назад, бестолково размахивая руками в воздухе. Пользуясь моментом, Джеймс молниеносно вскочил на ноги. Пнул противника для верности под колено и тут же отпрыгнул в сторону, прижимаясь к запертой двери. Прищурился, ощетиненно глядя. — Только сунься, урод, — выплюнул, еле сводя дыхание от запоздалого стресса, — откушу. Макрейп мигнул — удивлённо, с каким-то детским недоумением, словно при нём внезапно шкаф, стол или ещё какой предмет мебели заговорил, а потом уставился с неподдельным любопытством. Он явно пришёл в чувство и вновь обрёл утерянное было самообладание. Скрестил руки на груди, демонстрируя превосходство взрослого, наделённого властью человека перед глупым непутёвым мальчишкой, и застыл напротив, пока не делая попыток снова приблизиться. — Сдурел? — усмехнулся пренебрежительно. — Сдохнуть хочешь? Так я мигом устрою. И даже не надейся, что за тебя кто-то заступится. Вы, отребье, только гнилые пятна в обществе, никто по вам плакать не станет. Лучше прекращай чудить. Ты же умный мальчик, Эм-семнадцать. Не усугубляй. — А мне всё равно, — Джеймс издал нервный смешок, заставляя себя смотреть противнику в глаза. Так охотники держат в поле зрения наступающего зверя. — Хуже, чем есть, уже не будет. — Не будет? — Макрейп полоснул взглядом и оскалился. — Ошибаешься. Я тебя не просто покалечу, не надейся. Сначала всё равно отымею, а потом медленно, без наркоза, на кусочки буду резать. Замучаешься о смерти молить. — Возможно, — хладнокровно согласился Джеймс и ощеренно улыбнулся. Краем глаза зафиксировал движение в свою сторону, сверкнул глазами и предупреждающе выставил перед собой руки. — Замри, мразь! Сказал же — только тронь, отгрызу тебе твой отросток. Мне терять нечего, понял? Может, ты меня потом скрутишь, расчленишь, отымеешь, только хер свой на место уже не пришьёшь! Веришь? Я это сделаю. Несколько секунд в воздухе царила густая взрывоопасная тишина. Макрейп пристально посмотрел в абсолютно бешеные глаза нахального сопляка, у которого хватило смелости перечить ему, и, видимо, действительно понял — тот сделает. Отступил, капитулируя, сжал в бессильной ярости кулаки. — В карцер, Колдуэлл, — бросил отрывисто. — На хлеб и воду на три дня. Я тебе покажу, как не подчиняться приказам. — Он внезапно толкнул его в плечо с такой силой, что тот, не удержавшись на ногах, рухнул на четвереньки, весь поджался. Но Макрейп, судя по всему, принял прозвучавшие недавно угрозы всерьёз, поэтому повторить приставания не попытался, только пнул мыском ботинка в бок, придавая ускорение. — Быстро встал! Пошёл! Тайком выдохнув, Джеймс поднялся с пола. Кое-как отряхнул колени затёртой робы, заправил выдернутую из-за пояса рубаху обратно в штаны и независимо прохромал мимо своего несостоявшегося насильника, готовый ко всему. Сердце отчаянно колотилось о рёбра, адреналин по-прежнему мутил разум, руки тряслись, и он спрятал их в карманы куртки. Напружинился в нечеловеческом напряжении — вдруг ублюдок всё же попытается напасть? — но почувствовал только очередной грубый тычок: — Пошевеливайся, выродок. Чуть снова не полетев на пол, Джеймс стиснул зубы и молча пошёл по коридору: где находится карцер, он прекрасно знал. Как и все воспитанники здесь, собственно. * * * В тот день, когда всё случилось, Шону под утро приснился кошмар, и он резко распахнул глаза, уставившись в темноту и считая удары часто бьющегося сердца. Глубоко подышал, унимая пульс и постепенно успокаиваясь. Перевернулся на другой бок, намереваясь подремать до сигнала побудки. Взгляд упал на соседнюю кровать, и Шон нахмурился: что-то там показалось не так. Он приподнялся на локте, внимательно вглядываясь в смутные очертания укрытого с головой силуэта, и, повинуясь неясному инстинкту, вдруг резко дёрнул за покрывало... И застыл, чувствуя, как пересыхает во рту: на куцем полосатом матрасе валялась только подушка и скомканный комплект чьей-то робы. Эм-семнадцать не было. Шон сел на постели, потерянно смотря на пустующую кровать. Сонливость как рукой сняло. — Дурак, какой же дурак... — с безнадёжностью выдохнул он сквозь зубы и беспомощно стукнул кулаком по подушке. Подтянул ноги к груди и сгорбился, обнимая руками колени. Что делать — он понятия не имел. Поднимать тревогу не хотелось, даже несмотря на то, что ему сильно влетит за этот инцидент, за то, что недоглядел, не смог предотвратить. И его долгожданный шанс на досрочное освобождение теперь под большим вопросом. Проклятье! Чёртов Эм-семнадцать, паршивец, как он мог так подставить! Ведь просил же он его, по-человечески просил — хотя бы немного подождать. Теперь конец. Неизвестно, как там с дисциплинарными взысканиями, но самое обидное, что это вообще напрасный риск и всё зря: никуда беглец, разумеется, не денется, к вечернему построению его наверняка уже поймают и приведут обратно. И что тогда с ним будет — представить тошно. Шон вздрогнул и поёжился, мучимый сомнениями. По-хорошему, ему бы сейчас надо пойти к дежурному воспитателю и доложить о происшествии. То есть, попросту говоря — донести на Эм-семнадцать. Перед глазами как наяву встало живое лицо с горящими глазами и напряжённо сжатыми в одну линию губами. Шона всегда восхищала эта внутренняя сила духа, он за всё время не услышал ни единой жалобы от него, хотя далеко не все сразу привыкают к местным суровым условиям. Бывало, что и плачут по ночам, и наглухо замыкаются в себе, словно наполовину умирают, превращаясь в окаменевшие статуи (как, например, сам Шон). А Эм-семнадцать не такой. Все тяготы блэкстоунской жизни не смогли покоробить его. Пока. Но, видимо, что-то пошло не так, раз он не выдержал и сбежал. Что-то такое... Что? Шон внезапно почувствовал острый стыд, осознавая, что не может даже примерно предположить, что приключилось с его соседом по койке. Недавно тот отсидел в карцере три дня, вернулся мрачный, молчаливый и почти серый от усталости. Шон не рискнул его тормошить, решив дать оправиться и прийти в себя, а уж потом расспрашивать, а тот первой же ночью взял и удрал! Что же произошло, что терзало его душу и довело до такого? Сам того не замечая, Шон очень привязался к этому стойкому и так не похожему на остальных парню. Он мог бы даже назвать его своим другом. А ещё было безумно жаль, что теперь Шон так никогда и не узнает, чем закончится та история про юного моряка Тома. Вспомнив все вечера в грязном холодном амбаре, где при тусклом свете ворованной свечки они вдвоём будто проживали вместе приключения храбрых пиратов, Шон помимо воли улыбнулся: всё-таки, он безусловно талантлив, этот Эм-семнадцать. Хоть и глупый упёртый баран. Занятый мыслями, он не заметил, как его снова сморил сон, и открыл глаза только под привычную утреннюю суету побудки и доносившиеся из коридора крики и брань воспитателей. * * * То, что один из воспитанников отсутствует в интернате, выяснилось во время переклички на утреннем построении. Стэйс несколько раз назвал сначала номер, потом, потеряв терпение, и фамилию Джеймса, но тот, разумеется, не откликнулся. Это было немыслимо. Абсурдно и совершенно недопустимо. Начался грандиозный переполох, об инциденте тотчас сообщили директору, всех воспитанников разогнали по казармам, посадив под замок, а все силы надзирателей были брошены на поиски беглеца. Весь отряд «Эм» по очереди вызывали на допрос и всё допытывались, желая докопаться до малейших мелочей. Но никто ничего не знал. Шон тоже молчал, решив, что ни за что не выдаст друга, пусть тот и предал его. Тихие разговоры и шепотки неслись по спальням, множились, росли как снежный ком. Оживлённые воспитанники обсуждали небывалое событие, попутно делая ставки, когда закончатся поиски — до обеда или после — и что сотворят с Эм-семнадцать, когда поймают. Однако, вопреки всем прогнозам, пропажа не нашлась ни к ужину, ни на следующий день. Несмотря на все меры пресечения, крики и угрозы наказания за болтовню, пересуды не смолкали, только усиливались. В казармах царило приподнятое настроение: ещё бы, ведь это был первый случай удавшегося побега за всю историю Блэкстоуна. И все восхищались героем, сумевшим обвести вокруг пальца систему, до этого казавшуюся несокрушимой. Его поступок вдохновлял, подспудно вселял надежду, заронял сомнения и мятежные мысли в юные умы. Ведь если удалось одному — значит, нет ничего невозможного? Значит, если как следует постараться, то... Внутреннее сопротивление нарастало, прежняя атмосфера покорности и слепого послушания дала трещину. Открыто бунтовать никто не отваживался, но невооружённым глазом было заметно, насколько ослабли закрученные гайки в дисциплине. Утром третьего дня Шон почти поверил в невозможное. Джеймсу Колдуэллу действительно удалось, он сделал это! Конечно, это не умаляло его вероломства по отношению к нему, Шону — почти как нож в спину! — но за то, что тот сумел надуть воспитателей и пошатнуть здесь все порядки и правила, он готов был простить ему всё. Хотя пару раз и подкатывал к горлу комок, когда резко ударяло осознанием, что долгожданная свобода теперь отодвигается на неопределённый срок. На перекличке Шон отчуждённо стоял, по своему обыкновению почти не участвуя во внешней жизни. Равнодушно отметился, когда назвали его номер, и снова впал в глубокую задумчивость. С того дня, как Эм-семнадцать убежал, его всё время мучила неясная тоска, он перестал спать по ночам, стал рассеянным и хмуро молчал в ответ на любые расспросы. Даже самому себе он не смел признаться, что... скучает по другу, что ему не хватает его. Тот ворвался в его размеренно-тусклую жизнь со своими безумными планами, перевернул всё внутри, заставил оживиться и оттаять, а теперь Шон снова как будто замёрз. Уха внезапно достиг странный гул. По шеренге пронёсся нарастающий гомон, все встрепенулись, загалдели разом. Кто-то больно пихнул Шона локтем, и он очнулся, неохотно выныривая из спасительного забытья. Поморгал, не понимая, что происходит и почему все вокруг вдруг зашептались, поворачивая головы направо. Оглянулся, смотря туда, куда и все, и омертвело замер, раскрыв рот: от ворот по заметённой дорожке шагали, чётко печатая шаг, два высоких солдата в форме. Под руки они волокли какую-то скрюченную фигуру, усердно толкая и подпинывая. Низко опущенная темноволосая голова арестанта безвольно моталась, синяя куртка грубого сукна была распахнута настежь, а босые ноги вяло перебирали по снегу, смешанному с застывшей грязью. — А вот и наш беглый герой, — громко прокомментировал Стэйс, и Шон еле подавил горестный стон. До последнего он надеялся, что это не Эм-семнадцать, что, может быть, в интернат просто привели новичка! Господи, как наивно и глупо — ведь вряд ли у новичков водилась интернатская роба, которая теперь висела на исхудавшем теле изодранными клочьями мокрой ткани. Гомон воспитанников моментально стих. Пойманного показательно протащили перед строем и погнали к интернату — наверняка в карцер. События разворачивались очень скверно. И никому — никому здесь! — это не сулило ничего хорошего. Шон обессиленно понурил плечи и, сходя с ума от беспокойства, поплёлся на свои обязательные дневные работы, думая только об одном. Что теперь будет?