День Падающих Небес

Один лунный цикл спустя. Пожалуй, никакое удовольствие в мире не способно сравниться с наслаждением, что дарует осознание собственной безопасности и покорение мягким кострам домашнего уюта. Контраст, вот что владеет его сознанием, вот что создает ощущение душевной полноты, завершенности и удовлетворения. Удивительно, как столь мелочная услада жизни способна привести к полной эйфории, если позволить себе в полной мере вкусить ее эстетическую часть. Конечно, если тебя ничто не гложет, если ничто не колеблет мысли, не тревожит сердца. Если же тревожит, то упоение душевной гармонией может вздыбиться неуемной волной, превращаясь медленно, но неотвратимо в гнетущую печаль. В основе того и другого чувства стоит движение души, так почему бы одному из них не перетекать в другое под действием жизни? Вот уже как надышали, стало и тепло, и приятно. Вольготно и спокойно, без духоты, без стеснения груди. Уж куда как уютно вернуться сюда, к очагу, после бодрящих объятий студеного ночного воздуха! Там, конечно, воздух полегче и поживее как-то, зато здесь веет неподражаемое благовоние дома. Все смешивается, томный чад настоявшегося дыхания, дразнящие ароматы вкусной еды и, конечно, его любимая нотка в этой маленькой симфонии - стройный, ладный запах свежего дерева. Отец семейства Перседалей благостно зевнул и с удовольствием потянулся, ощущая взнузданный гомон мышц. До их полного восстановления должно еще пройти время. После тех событий... Воскресив в памяти те события, недавние, но успевшие уже покрыться хладной коркой отходящего и отцветающего, иоп с трепетом ощутил нудящий озноб тоски, прокатившийся волной вялых мурашек по всему телу. Гнать их от себя, прочь, прочь! Рано или поздно произошедшее придется осознать в полной мере. Смириться и жить дальше. И лишь отвергнув память об этом, ты сумеешь оттянуть леденящий миг понимания. Угнетающего просветления, так сказать. Скорбного рождения мысли. Ты предпочитаешь отсрочить эту несокрушимую Немезиду сколь можно долго, трусость тому причиной, жалость к себе или же банальная тупость, что тебе так свойственна. Видимо, все-таки тупость. Пополам с чертовой неискренностью. А ведь тебе следовало бы рвать на себе волосы, изнывая от глодающей скорби, давать обеты, бесчисленные обеты самоуничижения, бичевания себя - ради морального роста, дабы на мертвящей почве памяти взошли нежные всходы смутного грядущего. Да просто плачь, черт возьми. Выдави из себя хоть слезинку, ради него! Ах но ты же неспособен. Тогда тебе следует мучением искупить собственную убогость. Мучайся, черт возьми! Он же был лучшим из вас, вашу мать! Он же погиб, защищая ТВОЮ семью! Он погиб, чтобы все вы могли жить, чтобы ваши голоса раздавались в опустевшем мире, отдаваясь эхом тысяч гремящих откликов, чтобы вашим чутким счастьем был отмечен жестокий век! НЕТ?! А ты? Что ты? Бездеятельный тюфяк! Он был младше тебя на четыре года, разве не его ты должен был оберегать с отеческой заботой, его, возложившего свою жизнь на алтарь твоих надежд, твоего счастья, твоей самозабвенной игры с человеческими жизнями! И после всего этого ты позволяешь себе расхлябанно болтаться где-то на краю мира, вместо того, чтобы нести над обреченным светом стяг собственного раскаяния? Все было в твоих руках, дурень! Юго мертв, и ничьей вины, кроме как твоей, в этом... -Вот уж истинно дурень. И не потому, что не смог там кого-то спасти, а только потому, что продолжаешь себя мучить почем зря. Никто не спорит, что случившееся очень печально, но подумай сам - если бы мне нужно было предложить тебе наихудший образ мышления в этой плачевной ситуации, что бы я тебе посоветовал? Верно, твой нынешний. И потом - можешь называть меня циником, мне, пожалуй, даже приятно будет - никто не заставлял его ни на одном из этапов нашего странствия. От начала и до конца он решал и думал своей головой, а перелагать ответственность за его решения на себя просто наивно. Юго был...был очень неглупым парнем, с головой на плечах. Бывало его конечно и заносило, но думать парень умел. И уж доверься моему мнению - ему бы оч-чень не понравилась эта твоя апатия. Ни к чему это все. Перседаль будто бы немного взбодрился, потухший было взгляд снова обрел былую энергичную пытливость, несколько расправилась спина, по губам будто даже пробежала бледная усмешка. -Вот, совсем другое дело. Выше нос приятель, никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом. -Н-да, этак меня занесло...Спасибо, Руби. Иоп совсем уже приосанился. В конце концов, куда его головенке до многоумной руки? Пара десятков лет опыта - совсем шелуха в сравнении с мудростью, тлевшей в этом скудном узилище столетиями. Рассуждать Руби, конечно, мастак. Это раньше на его язвительность иоп отвечал той же монетой, но теперь ситуация, конечно, поменялась. Слишком часто идеи и комментарии Рубилакса в итоге оказывались полезны. Вот и сейчас он сумел охладить пыл самобичевания иопа, не сумев все же изжить в нем до конца сосущего гнета печали. Но разве не был Перседаль Тристепин отходчив и непринужденно-прямолинеен на всем протяжении своей жизни? Даже, помнится, по наивности первой молодости гордился этим. Хотя вправе ли он, отец троих детей, почитать себя взрослым мужчиной сейчас? На этот вопрос все не было ответа, удовлетворившего его вполне. Слишком много вопросов возникает в последнее время. Тристепин, наконец, нашел в себе силы осмотреться. Слишком много мыслей, он к подобному не привык. Его дом светился изнутри, обагренный мягко-горделивыми отблесками очага. Светлое теплое дерево будто отражало свет от себя, и весь приют Перседалей был как освящен убаюкивающе мерным заревом. Им отмечены невысокие стены, подогретый этим покойным светочем пол, даже потолок - даром что чуть в затемнении - не лишен этой маленькой зари. Он прошел в невысокую арку дверного проема и очутился в гостиной, совмещавшей в себе, впрочем, и кухню тоже. В новом родовом гнезде Перседалей уют как-то парадоксально сочетался с многозначностью и универсальностью. Впрочем, даже такая странная коллизия была иопу по душе. Главное - чтобы жена и дети были здоровы и счастливы. Неужто не этим он жив и решителен? Все его мысли потухли, когда взор его обратился к Еве. Ева, его любимая. Он сжался в содрогании, пытаясь побороть судорожный трепет. Ева являла собой бледную тень себя былой, так истерзало ее прошедшее. Здесь все пришлось некстати, совокупившись в иссушившую ее силу, будь то муки рождения, томящее истощение, что они пережили в Инглориуме, или опустошающая, всепоглощающая скорбь. Но не это запустение пугало иопа больше всего, слава Богам, Ева начинала понемногу восстанавливать силы, овеянная безмятежностью семейной жизни. Она будто отошла, отцвела, состарилась в расцвете сил и жизни! Не телом - душой. Иоп не осознавал, что поднимало в нем такие мерзлые мысли. Блеск в глазах, угасший вслед за свечой жизни друга? То, как неуловимо непринужденность движений сменилась апатической скованностью, перемежавшейся с беспричинной и оттого пугающей резкостью, исполненной неутолимого позыва к прошлому, если не слепого отвержения будущего? Пугливая дрожь, прокатывающаяся теперь по ней всякий раз, когда он подходил к ней со спины? И это неведение, непонимание, недосягаемость знания пугали Тристепина больше всего. Здесь не было уже привычного иопского безмыслия - а если оно появлялось, его Перседаль и начинал поносить. Мешало разрешать проблему. Мешало вырвать жену из тоскливой бездны, уберечь, спасти... Ева печально улыбнулась. -Ужин готов, прогульщик. Как там за окном? -Свежо. Ну чего тут говорить - осень, чтоб ее. Нет чтобы вынырнуло солнышко - хоть иногда... -Ну, тебе тут грех жаловаться. Напомнить наше прошлое обиталище? Перседаль усмехнулся. В том неприглядном домике они жили несколько лет, он уж успел сродниться с ним, и без всякого угрызения совести считал своим подлинным домом. Гордился им даже немножко, даром что сам домик был не слишком велик. И как они только умещались в нем раньше? А может - это сейчас выросли, что ему все маленьким кажется.. Тем горше было расставание с прошедшим - а ведь именно где-то там, в этом необъятном и неоднозначном прошедшем остался их уютный, обставленный с сердечной лаской и покоем, в котором самый дух был именно такой - умиротворенный, без тяжелых, смердящих наветов скорби или опустошения, что случаются здесь, мучая их, пробуждая ото сна в тихой искренней ночи. Но сейчас впору ли ему сожалеть о прошедшем? Если и существует ответ на вопрос, почему немилосердное Провидение забрало Юго, а не его... Перседаль сел к столу и вдохнул ароматы еды с тем упоением, что только мог в себе воскресить, забывшись, отторгнув желчь и горечь ради маленьких радостей обыденного. Восхитительный суп, густой настолько, насколько это необходимо, нежный картофель, несколько ломтиков мяса, что прямо-таки тают во рту. Неужто этого мало для вожделения семейного счастья? Перседаль с заботой и любовью посмотрел на Еву. Нельзя, чтобы ее совсем подкосила эта душевная хворь, нельзя, чтобы все, чем он живет, было угнетено и отравлено. -Люблю тебя. -А я-то тебя как, будто сам не знаешь. Она засмеялась, искренне, но негромко, с оттенком неугасающей печали, преследовавшей ее теперь везде, неустанно плетущей скверну ядовитым шепотом. Иоп вздохнул. Как же он измотан. Как же измотан, более собственными, личными катавасиями, чем внешними трудностями. Эту апатию надо в себе бороть, она тут совершенно ни к чему. Сейчас его семье нужна его поддержка, а он прозябает в самокопании. Для них настали очень непростые времена. Именно в этот год они нужны друг другу, как никогда не были нужны. Если любовь и привязанность, можно измерить, пусть иоп свято верил, что нельзя. Будто это постоянная, покоряющая и влекущая сила, владеющая человеком полно - или не владеющая вовсе. Перседаль поднялся со стула, неслышно подошел к Еве и приобнял ее за плечи. Знакомая дрожь, что он ощутил с чутким состраданием, улеглась, рассыпаясь теперь по ней теплыми мурашками удовольствия и покоя. Как просто овеять человека искренним, беззаветным счастьем, пусть лишь на миг. Теперь такие моменты происходят нечасто - именно поэтому Тристепин, наконец, научился ценить их и ценил превыше всех благ, дарованных ему капризной реальностью. Но вот, сладкое наваждение развеялось, и Ева смущенно отстранилась. Вновь смутная тень нарастающей тревоги мелькнула в ее взгляде, отозвавшись мертвящим холодом внутри. Иоп поморщился с досадой и тоской, предвещая новый отзвук былых страданий. Былых ли? Ева отвернулась и измотанно выдохнула, стараясь подавить в себе опустошающую печаль. -Альберт так и не написал ничего. А поехать к нему...Мне страшно, Гроуви. Знал бы ты... Она с какой-то неестественной лихорадочностью передернула плечами. -Если до него дошло письмо, мне меньше всего хотелось бы встретиться с ним глазами. Я...я тоскую по Юго, но стоит мне представить, что с кем-то из наших детей... Она содрогнулась с какой-то обреченной подавленностью. -...случилось бы нечто...даже не столь страшное... Она с судорожным страхом прижала руку к сердцу, всхлипнула. -Я не представляю себе, как жила бы дальше. Меня бы раздавило. Просто раздавило, без милости. Без будущего. Без лучей просвета. А он, Альберт... Она дышала свистяще, прерывисто, будто задыхалась в бесплодных попытках поймать немного живительного воздуха. -...он именно это и пережил. И ведь наших-то трое, а Юго у него был единственным сыном... Ева содрогнулась и будто бы осела на землю, будто бы уменьшилась, скованная мерзлой скорбью. В иопе поднялась какая-то жестокая решимость сделать что-нибудь, как-то развеять томительный ужас, в который Ева погружалась постепенно, но неотвратимо. Он снова приблизился к ней...и она легла ему на грудь с какой-то обезоруживающей покорностью, со смиренным изнеможением. Снова содрогнулась. Теперь болезненный озноб бил ее постоянно, перемежаясь со всхлипами. Она плакала, плакала негромко, жалобно, удерживаясь от рыданий. Иоп похолодел, покоряясь знобящим его мыслям. Неужто все это безнадежное, ледяное отрешение воцарилось в их семье после одной-единственной смерти? Тристепин с трудом удержался от истерической вспышки хохота. Безумие где-то неподалеку, крадется, облизывается, выгадывает момент. Одна-единственная смерть! Одна-единственная! Мелочь, естественно - что она в неукротимом круговороте жизни! Опомнись, иоп! Опомнись, черт возьми! Тоска схлынула, отступая перед накатившей на него неестественной, горького, желчного привкуса, безнадежно-саркастической веселостью! Одна-единственная смерть! Мелочь, черт возьми! Да, конечно мелочь, сволочь неблагодарная! Обреченный смех застрял у него в горле, обратившись изможденным стоном. Теперь он был зол. Зол на Юго. О мертвых либо хорошо, либо ничего, верно? Юго, черт тебя дери! Зачем тебя угораздило помереть! Взгляни с небес - или из пучин Ада, почем ему знать - посмотри, элиатроп из пылающего прошлого, что ты натворил! Останься ты в живых - и Ева сейчас не плакала в тихом исступлении души у него на груди! Они были бы счастливы! Да неужто твоя жалкая жизнь заслуживает этого?!! Юго, неужели твоей смерти под силу разрушить все то трепетное счастье, что он выстроил для себя - и для них, для своей жены и детей?! Ну, элиатроп, спустись с небес на землю, ответь?! Ты заслуживаешь? НЕ СОВЕСТНО НА ТОМ СВЕТЕ?! КАКОГО ЧЕРТА?! ЧТО ТЫ ТАКОГО СДЕЛАЛ, ПАРЕНЬ?! ЧТО ТЫ ТАКОГО СДЕЛАЛ?! ПОЧЕМУ ТВОЯ СМЕРТЬ ПОВЕРГЛА ВСЕХ ИХ В ЭТО БЕЗЫСХОДНОЕ ОЦЕПЕНЕНИЕ НА ГРАНИ С ИСТЕРЗАННЫМ ПОМЕШАТЕЛЬСТВОМ?! ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НЕТ! ЮГО, Я НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ РАЗРУШИТЬ ТОГО, ЧТО... Он тяжело, мерзло содрогнулся. Пожирающий шквал темных мыслей побледнел, развеялся, тлея. Он отринул его, исторг - лишь дабы в полной мере ощутить запоздалое раскаяние перед своим лучшим другом. В горле стал ком, бессильная, желчная злоба обратилась невыразимо-томящейся скорбью. Снова. Как он мог - неужто он, живший с претензией на благородство, бравировавший им, черт возьми, способен со столь черной неблагодарностью, зверски поносить человека, которого уже...нет? Нет...из-за него? Таким послесловием отмечен твой недолгий жизненный путь. Черствым, горьким злословием от несчастных, что ты имел глупость спасти ценой своей жизни. Может, накатит на тебя запоздалое сожаление - или глубины чувства хватит, чтобы простить смертных, оставшихся за чертой? Перседаль обнял жену, взглянул на нее с неподдельной любовью - теперь сожаление покоилось где-то глубоко - неутолимое, но тихое и упоенное светлой памятью о Юго. Когда-нибудь его младший послушает историю об их общем пути. Улыбнется, быть может, быть может, явит сочувствие - или накинет на ушедшее флер игры, без сожалений, столь беззаветно-счастливой, какой бывает игра лишь в детстве. Он прижал к себе Еву покрепче. Его еще истреплет, еще накатят невзгоды, холодный страх, гнетущая апатия, прошлое взглянет угрюмо, исторгнет из себя запоздалое сожаление, бесконечные ,,а если бы", ,,будь он сейчас с нами, он бы...", ,,а помнишь, как он..." Иоп устало прикрыл глаза. Истреплет - но того, что он сумел спасти, того, что сейчас с ним - и вечность с ним, это солнце, сжавшееся у него в объятьях - этого у него ничему не отнять. Все, видать, благодаря тебе, Юго. Благодаря тебе, парень из прошлого, вечный ребенок - таким и запомнишься навек. Пройдет время, и сожаление исчезнет, уступив место тихому покою, чуткой радости. Тебя больше нет с нами, юный элиатроп. Но мы не утратим мягкого, окрыленного света твоей памяти. Ева, наконец, отстранилась. В ее глазах все еще блестели неостывшие слезы. -Элели и Флопин плохо спят последнее время. Их тоже..не отпускает. Как они запомнят нашего Юго? И запомнят ли вообще? Он...он должен был пережить всех нас. А в итоге - в итоге останется бледнеющим образом на грани сознания. Может, даже младшенький еще вспомнит невысокую фигурку в огромной синей шапке... Иоп не ответил ей. Взор его утопал в ясной звучной тьме, стелившейся за окном. Там стелился безмятежный простор умирающего за горизонтом холодного моря. Линия его совсем уже сгладилась, в неясности пребывала мысль - где кончается беспросветная гладь, уступая место необъятному небесному своду. Исполненный холодного величия исполин горы высился над чистой, томящей обещаниями и надеждами водяной ширью, стремясь резко очерченной вершиной к звенящим холодом огням неба. На мир спустилась ночь.