Стеклянница

Хосок пару дней не видит Юнги. Тот ведь на него не обиделся? Он выглядывает в коридор, даже хочет сходить в гости к тёте. Может, мама мальчика его за что-то наказала, или он заболел. Чон проходит немного по коридору, но никак не может вспомнить, где свернуть, в прошлый раз ему и в голову не пришло запоминать дорогу: он был слишком увлечен беседой с Юнги. Мама тоже часто выходит из палаты, как-то много молчит, а на его вопросы отвечает, что просто устала. Дяди и тети по-прежнему проверяют его каждый день, тыкая разными холодными штуками. Просят ни в коем случае не выплевывать горькие, противные таблетки и убеждают, что делают ему укол для того, чтобы он поскорее поправился. Хосок им не верит, хмурит брови и обнимает маму, та обещает им за всем проследить. И зачем она только с ними соглашается? Ей же стоит только обнять его, и ему сразу становится намного лучше, чем от всех этих таблеток и уколов. Во второй половине дня у него вдруг немеет правая нога. Мальчик, хромая, доходит до кровати и садится на неё. Затем понимает, что и вовсе больше не чувствует свою конечность. Его нога... Она есть, вот она, прямо перед его глазами, но он её не ощущает. Хосок пугается, вскрикивает и начинает громко рыдать, даже не думая успокаиваться. Он бьёт себя по правой ноге, но она никак не оживает. В палату вбегает знакомый дядя, а за ним ещё пара женщин. Они спрашивают, что болит и где мама, а Хосок не знает ответа ни на то, ни на другое. Нога ведь не то что болит, её будто просто нет. Мужчина присаживается напротив и постукивает небольшим молоточком по его коленкам. Левой неприятно, и она реагирует, а правая словно чужая. Хосок сжимает покрывало под собой и слушает обещания дяди. Тот уверяет, что всё будет хорошо и он обязательно поправится. Которой раз он это говорит? Хосок ему не верит, смотрит на дверь и ждёт её, но она почему-то всё не появляется. Почему они не позвали её? Мама снова в том кабинете? Её снова расстроят? — Мама, — тянет Хосок через слёзы, ему немного стыдно, что он так много плачет, но иначе не получается, — где мама? Дядя ощупывает его правую ногу, что-то записывает, задумчиво щипает его, сжимая пальцы на коже до легкого покраснения, и говорит какими-то непонятными словами тем женщинам позади. Одна из них присаживается рядом с ним и гладит по голове. Мальчику это не нравится, он отодвигается от неё и хмурит брови, утирая сопли, говорит взглядом, чтобы больше так не делала. Так может гладить только его мама. Его любимая волшебная стеклянница. — Не капризничай, малыш, мама скоро придет, — как можно мягче говорит ему та тётя, — ты ведь уже большой мальчик, не стоит плакать. Почему-то от её слов ему становится не только стыдно, но и очень обидно, он отворачивается и ненароком мажет взглядом по двери. Замечает вдруг у порога Юнги, переминающегося с ноги на ногу. Хосок скорее вытирает слёзы и хочет уже позвать его, обрадованный тем, что хоть с хёном всё в порядке, но тот вдруг исчезает. Он даже не говорит ему «привет». Просто уходит. Как же так? Разве хён ему больше не друг? Чем же он мог его так сильно обидеть? Хосок уже думал об этом, но никак не припомнит ничего такого. Тётя отвлекает его от этих невеселых мыслей, сжимает на прощание руку, которую он тут же пытается вырвать, и просит больше не плакать. Дядя помогает лечь, накрывает одеялом и говорит, что скоро его нога придет в норму, ему нужно просто поспать для этого. Хосок хлопает ресницами, глядя на него. Звучит вполне убедительно, и, может быть, сейчас дядя его всё-таки не обманывает. Ещё взрослый добавляет, что, когда он проснется, мама уже будет рядом, и Хосок, устало вздохнув, решает поверить и закрывает глаза. Мама и правда оказывается рядом, когда он просыпается. Она ласково гладит его по голове, а за окном садится солнце. Хосок улыбается, ощущая её тепло, вспоминает о ноге, тыкает в неё пальцем и чувствует это. На этот раз дядя его не обманывает. Он приподнимается повыше, отбросив одеяло, и кладёт голову маме на плечо, заглядывая заодно в журнал, который та постоянно читает. Там, на одной из картинок, нарисована карусель, он уже видел подобное в фильмах и мультиках. Она большая и вместо сидений там всякие кареты и лошадки, вокруг горят огоньки, а дети, сидящие на карусели, смеются. Их глаза блестят от радости, и это видно даже через изображение. Хосок тоже очень хотел бы прокатиться на них, и чтобы его также сфотографировали счастливым, с искрящимися от радости глазами. Он очень хотел бы побывать там с мамой. — Мы туда когда-нибудь сходим? — указывая на карусель, спрашивает он у неё. Приподнимает голову и наблюдает за её спокойным лицом. За выбивающимися из собранного хвоста волосами. Похоже, она снова устала. Мама переводит на него взгляд и слегка улыбается, проводит рукой по его щеке и останавливает её на макушке, немного давит, прося этим жестом лечь обратно, как прежде. — Я свожу тебя туда, — говорит она, Хосок её лица уже не видит. — И мы прокатимся на ней вместе? — улыбается он, рассматривая фотографию и представляя себя на той карусели. Воображает, как ему будет весело там вместе с ней. — Конечно, — она перелистывает страницу, — мы прокатимся на ней вместе. * * * Они заходят вечером, обычно их не так много, и, что удивительно, в какой-то момент мальчику кажется, что он замечает также и Юнги за дверью. Тот так и не заходит к нему больше, а Хосок теперь тоже на него обижается, немного злится и вместе с тем чуточку скучает. Не понимает никак, почему хён так поступает с ним. Юнги мог бы хотя бы объяснить в чём причина. Хосок, конечно, меньше него, но он очень-очень постарался бы понять и, если виноват, извинился бы. Он ведь хороший мальчик. Маму пусть спросит, она подтвердит. Они, как ни странно, не подходят к ним. Дядя даже просит не вставать, оставаться на месте и, когда Хосок испуганно взирает на всех этих людей, добавляет, что ему нечего бояться, они просто кое-что потеряли, когда заходили в прошлый раз. Хосок кивает, когда дядя ему это объясняет. Мама молчит, лишь прижимает его к себе сильнее, и, наверное, ему только кажется, что она дрожит. Или, может, она замерзла? Странно, ведь мама теплая. Может, это его дрожь перепрыгнула на неё ещё ранее, и потому теперь она вздрагивает? Хосок обнимает её крепче, прижимается всем телом, чтобы та дрожь вернулась на место, нечего ей беспокоить его маму. Лучше пусть дрожит он, а не она. — Я не понимаю, — чуть дрогнувшим голосом, произносит мама. — Это всего лишь проверка, вам не стоит ни о чем беспокоиться, — убеждает её дядя, присаживается на корточки и заглядывает под их кровать. Мама забывается, похоже, и сжимает пальцы на его предплечье слишком сильно, Хосок еле сдерживается, чтобы не вскрикнуть. Он поднимает взгляд и отмечает, как она кусает губы, а взгляд её мечется от одного угла к другому. Дядя чуть шевелит их кровать, хватаясь за неё, склоняется ещё ниже и как будто что-то срывает оттуда с характерным звуком. Все остальные останавливаются. Тётя справа от них закрывает прежде открытую ею полку и отходит чуть в сторону. В её взгляде Хосок улавливает что-то такое неприятное и обидное, а еще печальное. Сочувствующее? Чон примерно такое же уже видел в кино. Там женщина смотрела так на умирающего у изгороди щенка. Он совсем ничего не понимает. Дядя поднимается на ноги, разглядывая найденное. В руках у него оказывается некий пакет, набитый какими-то непонятными штуками, половина из которых упаковкой напоминают те таблетки, которые Хосок пил ещё дома. Он с любопытством рассматривает добычу дяди и никак не поймет: как это мужчина мог забыть, что приклеил эту штуковину под их кровать. Видимо, дядя стареет. Как-то по телевизору Хосок видел сюжет о том, что к старости память человека ухудшается. — Вы так много всего теряли, — произносит Хосок вслух, всё еще рассматривая странный пакет в чужих руках, — хорошо, что всё нашлось. — Да, малыш, мы многое потеряли, — говорит ему дядя тихим голосом, сжимая тихо шуршащий край полиэтилена и глядя уже совсем не на него совсем, а на его маму. Смотрит на неё так, словно этим взглядом обвиняет в чём-то. Хосок точно знает, это тот самый взгляд, на него так тоже смотрели, когда он не слушался или делал что-то не так. Но его мама ведь ни в чем не виновата. Почти всё это время она была рядом, не прятала пакет дяди и не знала где он, чтобы подсказать. Хосок снова жмется к ней посильнее, словно пытаясь защитить от всех этих взглядов, вдруг облепивших их со всех сторон. — Мы зайдем позже, — мужчина всё ещё смотрит на его мать, — когда Хосок заснет. Она кивает ему в ответ, и они выходят из палаты, прикрывая за собой дверь. Солнце садится окончательно, исчезнув с закатом, и на улице включаются фонарики. Мама гладит его по волосам, повернув свою голову к окну, и о чем-то размышляет. Хосок всё обнимает её, не хочет, чтобы она опять из-за чего-нибудь расстраивалась. Он хочет, чтобы мама улыбалась, чтобы она была счастлива и всегда была рядом с ним. Он сам не замечает, как за мыслями об этом под её мягкие поглаживания вскоре засыпает. Хосок просыпается от того, что его кто-то упорно будит, похлопывая по плечу. Он хмурится, недовольный таким пробуждением, приоткрывает глаз, но в окружающей темени с непривычки ничего разглядеть не получается. Силуэт, сидящий рядом с ним, вырисовывается не сразу. Им оказывается мама, она почему-то не включает свет, поглаживает его по ногам и встает, протягивая руку. Выражения её лица мальчику не разглядеть. — Хосок-а, вставай, пошли со мной. Хосок трёт глаза и протягивает ей руку. С ней он готов пойти куда угодно, и теперь ему любопытно, куда же они собрались так поздно. — А куда мы пойдем? Мама гладит его по щеке и заглядывает в лицо, Хосок вылавливает блеск её глаз, становится всё лучше видно. Ему хочется попросить включить ночник, он ведь так не любит темноту, но, раз мама до сих пор его не включила, и она рядом, значит, так и надо, понимает он и не беспокоит её лишними капризами. — Я же обещала сводить тебя на карусель, — Хосоку кажется, она улыбается когда говорит это, — так что собирайся скорей, и пошли. Только не шуми, об этом никто не должен знать, а то нас не отпустят. Хосок радостно кивает, с её помощью быстро находит всю нужную одежду, обувает кроссовки. Мама помогает ему завязать шнурки, а он опять восхищается: и как только ей это удаётся в темноте. Она берёт его за руку и прикладывает палец к губам, говоря этим, что они должны быть как можно тише. Хосок обещает, что ни за что её не подведет. Они спускаются по одной из тех лестниц, по которым раньше не ходили, похоже, что там ещё идет ремонт. Мальчик даже замечает стремянку и пару банок краски в одном из пролетов. Так вот, значит, почему их раньше сюда не пускали. Он с любопытством рассматривает всё это по дороге, пока его волшебная стеклянница ведёт его по всем этим новым открытиям, не выпуская его руку из своей ни на миг. Мама ненадолго останавливается на первом этаже, оглядывается по сторонам, и они проходят по одному из тех коридоров, по которым тоже раньше не ходили, даже проходят по той части столовой, за которой тети готовят, там оказывается ещё одна дверь, ведущая на улицу. И откуда только она так много знает? Он улыбается. Мама не перестаёт удивлять. На улице прохладно, и Хосок моментально ёжится, а мама ускоряет шаг, утягивая его за собой. Они скрываются за деревьями, и под ногами шуршит трава. Хосок помнит, где находятся ворота, но мама снова его удивляет, уводя совсем в другую сторону. Она отпускает его руку ненадолго, только когда они подходят к решеткам. Одна из них оказывается сломана, но для вида стоит на месте. Мама осторожно снимает её, пролезает, очутившись на другой стороне, и протягивает ему руки, готовясь поймать его. — Ну давай, дорогой, не бойся, мама поможет тебе вылезти. Хосок неуверенно влезает в отверстие и тут же падает в её теплые объятия. Она держит его на руках какое-то время, как тогда, когда он был еще совсем малышом, затем опускает на землю, поправляет съехавшую шапку и воротник на куртке. В паре метров от них горит один из фонарей, мама оглядывается по сторонам и снова берёт его за руку. — А нам далеко идти? — интересуется Хосок. — Далеко, но мы поймаем такси, — улыбается она уголками губ и ускоряет шаг. — Мама, а ты купишь мне сладкую вату? — Её, наверное, уже не продают, дорогой, но, если будет, куплю, — обещает она, и ему становится еще радостнее. Хосок следует за ней вприпрыжку, в ожидании чудесного времяпрепровождения. — А мы прокатимся на колесе обозрения? — не удержавшись, вновь отвлекает он её через пару минут. — Обязательно, — мама кидает на него быстрый взгляд блестящих глаз и машет рукой желтой машине, проезжающей мимо. — Хосок-а, ты ведь любишь шоколадки? Хосок поднимает на неё удивленный взгляд, а его губы уже разъезжаются в очередной улыбке. В больнице ему не разрешили их есть. — Очень люблю. Даже больше, чем сахарную вату, — воодушевленно сообщает он. — Вот и решено, — машина сдает назад и останавливается прямо перед ними. За рулем мужчина, дымящий в опущенное окошко. Он окидывает их заинтересованным взглядом и спрашивает, куда им. * * * Колесо обозрения в реальности оказывается еще больше и красивее, чем в телевизоре. И куда более пугающим. Хосок, задирает голову, глядя на эту огромную конструкцию, нервно сглатывает и следует за мамой. Наверное, всё же зря он спросил её про колесо обозрения. Как-то расхотелось ему на нём кататься, вот совсем. Мальчик поежился и приостановил спешащую вперёд мать. Та удивленно обернулась на него, пытаясь понять причину. Хосок не знал, как сказать ей, что уже передумал относительно колеса, потому опустил голову и начал переминаться с ноги на ногу. Мама присела на корточки перед ним, погладила по голове и, кажется, поняла всё без слов. От этого Хосоку стало стыдно. Он ведь уже большой мальчик, а боится какого-то там колеса обозрения. — Трусишка, — мягко произнесла она таким голосом, что на неё за это просто невозможно было обидеться. Чон прикусил губу и отрицательно покачал головой, хотя улыбка так и лезла на лицо. — Я ведь буду рядом, дорогой. Тебе нечего бояться рядом со мной. Она поднялась на ноги и протянула руку, без слов говоря этим: ну что, согласен? Мальчику всё еще было немного не по себе от высоты колеса, но, раз мама рядом, всё будет хорошо, решил он. Его волшебная стеклянница прогонит все страхи. Когда мама купила билет, они забрались в одну из кабинок, а та медленно-медленно начала подниматься выше, сердце в груди мальчика застучало сильнее, и чем выше оно отдалялось от земли, тем сильнее и громче оно стучало. Он прижался к матери и опасливо поглядел вниз еще пару раз, затем зажмурился, уцепившись за мамину кофту всеми десятью пальцами. Мама усмехнулась, поэтому Хосоку пришлось открыть глаза и взглянуть на неё. Что это её там рассмешило? — Хосок-а, не бойся, — прошептала она, привычно поглаживая его по щеке, — не нужно смотреть вниз, посмотри по сторонам, — посоветовала мама. Хосок послушно огляделся и вдруг замер, чуть ослабив хватку на её одежде. Где-то над ними играла веселенькая музыка, в воздухе пахло попкорном и чем-то карамельным, кабинка поднялась уже почти до самого верха. Из неё открывался волшебный вид, полный разноцветных огоньков и блестящих переливов. Хосок даже рот раскрыл от удивления, позабыл про страх и вгляделся за стекло тщательнее. Темнота, которую мальчик недолюбливал, сейчас раскрывалась перед ним с новой стороны. Окутывала собой все, укрывая город звездным одеялом. Сегодня оно было именно звездным. Она подчеркивала прелесть огоньков на земле и наполняла все вокруг таинственным волшебством. Хосоку вдруг захотелось стать птицей или бумажным самолетиком и попросить маму запустить его в свободный полёт, чтобы рассмотреть всю эту магию ещё лучше, почувствовать её всю. Сердце застучало спокойнее, но руки начали потихоньку неметь. Он, похоже, немного замерз. Огоньки под ними продолжали блестеть, менять цвета, включаться и выключаться то там, то здесь. — Красиво правда? — прошептала мама. — Очень, — еле выговорил Хосок, очарованный увиденным. Кабинка начала потихоньку опускаться, и с этим исчезали из видимости огоньки. Хосок нахмурился, когда их совсем стало не видно, а они опустились обратно на землю. Тут тоже горели огни, большие и разноцветные, музыка играла сильнее, смеялись дети и взрослые, переговаривались о чём-то, ели всякие вкусности и не скрывали впечатлений. Но того волшебства, испытанного над землей, там, на колесе, здесь всё же не было. Хосок пообещал себе, что позже обязательно уговорит маму вернуться сюда снова. Мама в это время уже вела его к карусели, ту уже запустили, и они остановились прямо напротив, ожидая своей очереди. Она, красиво переливаясь огнями, сиденьями каретами, лошадками и другими животными, кружилась по кругу и тоже завораживала впечатлительного Хосока. Мама вдруг сжала его руку чуть сильнее, и мальчик перевел взгляд на неё. — Я купила тебе шоколадку, пока брала билеты, — неотрывно глядя на карусель, произнесла она. Затем вытащила из кармана батончик в хрустящей упаковке. Хосок тут же потянулся за лакомством, сияя ярче огоньков вокруг, но она почему-то не спешила отдать его. Мальчик недоуменно взглянул ей в лицо, а она оторвалась от разглядывания карусели, присела напротив него и погладила по волосам. Её руки и сейчас были такими теплыми, словно она совсем никогда не мерзла. — Хосок-а, — вновь заговорила она, заглядывая ему в глаза, — я отдам тебе его, — имея в виду шоколад, продолжила мама, — но ты должен сначала закрыть глаза и медленно досчитать до десяти. — А потом мы съедим её вместе? — улыбнулся мальчик. Она кивнула и встала, её взгляд на миг показался ему грустным. В нём, казалось, мелькнула боль, а её Чон тоже уже узнавал. На лицах детей из соседних палат, на лицах их родителей, когда те плакали. На её лице, когда она прижимала его к себе во время его странных приступов. И сейчас он не понимал, что же та делала тут. Наверное, ему всё-таки просто почудилось. Маме ведь хорошо сейчас, как и ему, здесь нет причин для грусти. — Закрой глаза, дорогой, — уголки её губ вздрогнули, Хосок подумал, что это от нетерпения. И всё не мог понять вместе с тем, зачем же ему закрывать глаза и считать. Неужели мама приготовила ему ещё один сюрприз? Но у него ведь сегодня даже не день рождения. К слову, на день рождение она уже тоже пообещала ему сюрприз и торт со свечками, даже если они всё еще будут в больнице, а дяди и тети будут против. Вспоминать сейчас о последних не хотелось, поэтому он бросил взгляд на шоколадку в её руках, кивнул и закрыл глаза. — А теперь медленно досчитай до десяти и не подглядывай, хорошо? — попросила она. Затем добавила чуть более приглушенно, словно уже успела отойти на пару шагов, — Хосок-а, я люблю тебя.