Experiment

      Мучительный стон, который рвет душу на сотни клочков. Уничтожает сердце, сжигая его до пепла. Однако у двух военных попросту нет такого важного органа как сердце. Важного для всех людей и совсем ненужного для солдат. Сострадание для них — пустой звук.       Чимин совершенно один. Связанный, измученный и выбившийся из сил. Ожидание помощи — красивая иллюзия, которая давно покинула мысли омеги. Остается лишь терпеть. Всю это боль. Раз за разом. Столько, сколько позволит организм и рассудок, который старается здраво функционировать, несмотря на измотанное тело.       Время. Оно уже давно потеряло свой счет, будто эти трое в параллельной вселенной, и выбраться из её оков им неподвластно. Лишь тихий размеренный звук. Тик-так. Звук стрелки на часах одного из военных приводил Чимина в реальность. Тик-так. Секунда за секундой. Это помогало омеге держать разум под контролем. Под хрупким, но все же контролем.       Легкая синева пробиралась по рукам. Сдавливающая омегу веревка врезалась в запястье. Бордовые покраснения на ягодицах давно потемнели, ведь цепкие пальцы жадно сжимали их. Двойное проникновение. Два члена, они пульсируют в нем. Трутся друг о друга, доводя военных узостью омеги до высшей точки наслаждения, приводя эту машину для пыток в новый ожесточенный темп. Чимин умирал. Не физически, морально. Все его ощущение сошли на нет. Сдерживать крик нескончаемой режущей боли просто невозможно, да омега и не сдерживает. Он стонет. Стонет так, что срывает голос. Стонет так, что закладывает уши. Гордо молчать как прежде — не в его силах. Сейчас возможен лишь один вариант — кричать, так громко, как это возможно, чтобы хоть как-то облегчить всю эту боль.       Эти лица, они неистово смеются. Как две гиены, нашедшие недоеденные остатки падали. Чимин и есть эта падаль, доставшаяся этим двоим. Некий трофей в память о мести. Мести, которой заслуживает Чон Хосок. Месть, которую они спустили на совершенно невиновном человеке. Чимин мечтает забыть все это. Стереть из памяти. Разорвать эту страницу книги и перелистнуть туда, где все это закончилось. Но злая реальность смеется, так же неистово, как эти двое. Омега никогда… никогда в жизни не сможет забыть эти лица.       — Перерыв? — сладко протягивая каждую букву шепчет один из военных на ухо Чимину, при этом обращаясь к другу, стоящему напротив омеги. — Но только небольшой, и я бы повторил.       — Мне тоже совершенно не хочется так быстро прощаться с этой малышкой. — наблюдатель впивается в пересохшие губы омеги. Ответа нет. Однако он ему и не нужен. Военному нравится чувствовать исходящую от Чимина покорность. Упиваться болью вперемешку с ненавистью. Нравится смотреть, как горечь режет лицо омеге.       Военные отходят. Веревка, она с новой силой впивается в свежие раны, воспаляя их снова. Крик. Оглушающий крик, он разрывает царившую тишину комнаты. Однако этот звук служит усладой для наблюдателей. Сладкой колыбельной.       — Прошу! Убейте! — голос омеги перестал походить на человеческий. Вопило животное, попавшееся в капкан и чувствующее скорую кончину. — Убейте!       Сигнал тревоги. Он неимоверно громко ворвался, заглушая крики Чимина. Звук, знакомый этим военным гораздо лучше, чем они того бы хотели. Секунда. Это то время, которое потребовалась наблюдателям, чтобы сообразить, что действовать необходимо в самые сжатые сроки, да еще и без единой ошибки.       На подобный сигнал все обязаны собраться в штабе за пару минут и получить указания на предотвращение любой проблемы, которая могла бы возникнуть. Поэтому медлить нельзя. Один из военных резким движением срывает веревку с крюка на стене, и омега моментально падает вниз. Слезы, они вновь подходят к глазам упавшего парня. Медленно стекают вниз и капают на перевязанные кисти, смешиваясь с кровью, обжигая свежие раны. Чимин прижимает больные руки к телу и сворачивается. Он озирается по сторонам и видит, как наблюдатели обеспокоились, услышав звук.       — Оставим его тут или быстро отведем в комнату? — тараторит военный, поправляя свою форму. Он старается сделать всё как можно быстрее, но именно это и мешает ему сосредоточиться на чем-то одном. Он только сильнее запутывает свои действия. Нервозность вперемешку с гневом наполняет его организм, готовясь обрушиться на всех подряд.       — Идиот что ли? Как только ты выйдешь за пределы этой комнаты с ним, тебя сразу же повяжут, — второй наблюдатель смотрит на заторможенную реакцию друга и закатывает глаза, показывая пренебрежение к его раздумьям. Он в отличии от первого был собран и не растерял остатков здравомыслия. — После звука тревоги все обязаны присутствовать на своих местах, а это значит, что за камерами теперь следит не только наш человек.       — Привяжем его тут и закроем кабинет? — первый военный пристально смотрит на реакцию друга и, дождавшись легкого кивка головы, быстро подходит к омеге и хватает за свободный конец веревки. Резкий и сильный рывок. Чимин провозится боком по грязному полу комнаты, но военный даже не обращает внимания на состояние обессиленного парня. Наблюдатель повторно дергает за веревку, затаскивая омегу в самый дальний угол.       — Прекрати! Прошу! — Новый приход боли. Новая доза. За этот день парень пережил слишком много для такого хрупкого организма. Чимин молит всевышнего о смерти, чтобы в сию же секунду дыхание прекратилось, и сердце замерло. Он не хочет больше жить. Жить в этом мире, пропитанном ядом и желчью окружающих. — Прекрати мое существование!       Но, как и в прошлые разы, военный не обращает внимания на просьбы. Ему попусту все равно. Он быстро связывает омегу, чтобы тому даже пошевелиться было сложно, не то чтобы встать с пола, а его друг уже стоит около двери в немом ожидании. Как только первый закончил последний тугой узел, его приятель схватился за дверную ручку и дернул ее вниз, желая немедля выбраться из кабинета на зов тревоги. Но… неудача. Дверь не поддается. Она плотно держит ручку в горизонтальном положении, не желая поддаваться не на миллиметр. Вторая попытка и вновь провал. Заклинило. Словно дверь не хотела их выпускать.       — Вот блядство! Сколько прошло времени? Мы уже давно должны были собраться в штабе!       — Сильнее дергай, что ты с ней возишься?!       «7.12. Открытие дверей.»       Механический голос, до боли знакомый всем в этой комнате. Военные с тупым видом смотрят друг на друга, слишком поздно понимая, что тревога включилась по их души. Все в них меняется. Выправка, которая недавно виднелась, смывается. Взгляд, который секунду назад был уверен, потухает. Лишь один человек в этой комнате почувствовал легкое облегчение. Чимин медленно поворачивает голову к двери в ожидании чуда. Чуда, которое слишком сильно запоздало.       Дверь скрипит, автоматически открывая замок. Он закрылся в первую же секунду звука тревоги. На пороге появляется Чон Хосок с поднятым пистолетом, направленным ровно в голову ближайшего наблюдателя. В лице этого военного больше нет того радостного сияния. Каждая его жила напряжена до предела. Мускулы во всем теле ноют. Он умоляет небеса, чтобы эти двое сделали хоть один неверный шаг. Спровоцировали его. Все что угодно. Слово, движение, да даже неровное дыхание. Хосок все воспримет как угрозу, и тогда пуля вылетит из дула. И тогда он размажет головы этих мразей, накормит их отборным свинцом. Но они молча стоят, совершенно не шевелясь.       — Пак Чимин. Где он?       Удушающая злоба, она так сильно витала вокруг Хосока, воссоздавая гнетущую ауру рядом с ним. В данный момент военному было наплевать, друг будет стоять на пути или враг. Кто бы то не был — он труп, если посмеет перейти дорогу. Не отрывая своего взгляда, он сверлил парня напротив. Сейчас все как в тумане. Все кроме одного. Своей цели.       Но наблюдатели молчат, боясь сделать один неверный ход. Ведь именно он позволит спустить с цепи всю ярость, сидевшую внутри Хосока долго время, будто накапливая ее именно для этого дня. Всего лишь один неверный ход, и их жизням конец.       Чимин, он, как и двое военных в комнате, молчит. От увиденного у него перехватило дыхание, а набрать воздух в легкие и прокричать не хватало сил. Молчит, однако внутри все бурлит, желая вырваться наружу. Прокричать во всю силу… что он тут. Тут, в самом дальнем углу. Но голос подводит. Слезы тихо скатываются вниз по щекам. Слезы в этот раз — облегчение. Его нашли. Его куратор здесь. Он уже не одинок. И больше уже никто не посмеет обидеть Чимина.       — Сука! — срывается с губ Хосока. Коротко и емко. Это слово выражает больше, чем сотни ненужных фраз. Все его нутро взывает к тому, чтобы грохнуть этих мразей. Распотрошить их. Растоптать их жизни. Разорвать тела на части, выкинув остатки как мусор. Стереть с лица земли, словно и вовсе никогда этих двоих не существовало. — Я спросил тебя, где моя омега?!       Сдвиг затвора. Звук, до боли знакомый каждому военному. Хосок устал ждать ответа на свой простой вопрос. Он поднимает пистолет, целясь ровно в середину лба, чтобы одним выстрелом размазать черепную коробку и вышибить мозги.       Дигл*. «Пустынный орел». Пятидесятого калибра. Его личное оружие. Он точно не сможет подвести военного, выполнив свое дело в лучшем виде.       — Смирно! — Седовласый мужчина проходит вдоль покорно расступившихся военных. Его голос как всегда властный и сердитый. Наблюдатели не имели права ослушаться его. Да и не могли. Ведь влияние этого мужчины было слишком уж велико для этих юнцов в форме. Однако один военный не слушал его сейчас, если быть точнее, не слышал. Он был в другом измерении, и находились там только эти трое. Хосок и двое ублюдков, которые посмели надругаться над его омегой. — Чон Хосок, убери пистолет. В противном случае ты попадешь под трибунал.       Военачальник хлопает по плечу наблюдателя под номером «7», он понимает, как тот себя чувствует, но если он позволит совершить ошибку этому разгорячившемуся военному, то самолично вынесет для него приговор. Седовласый мужчина одним своим движением отталкивает куратора на пару шагов назад. Хосок вопросительно смотрит на начальника, но ответа на его немой вопрос не поступает.       — Чон Хосока не впускать! — военный хотел было возразить и открыть рот, но мужчина лишь посмотрел на него. Его взгляд был пропитан поддержкой и пониманием, однако в нем также ясно читалось и твердость намерения. — Это приказ!       Начальник входит в кабинет и озирается по сторонам, выискивая омегу. Он не хочет даже смотреть в сторону бывших подопечных, ведь они ему противны. Противны настолько сильно, что даже марать руки об них было мерзко. За мужчиной входят еще двое военных: Чонгук и Химчан. Последний быстро оглядывает помещение и замечает едва различимое движение в дальнем углу. Разум в ту же секунду выключается, и ноги парня срываются с места. Он присаживается рядом с изнуренным омегой и смотрит на,\ некогда красивое тело, которое сейчас покрыто синяками и подтеками.       — Теперь… теперь все будет хорошо, — шепчет молодой человек, слегка дрожащим голосом. Он хочет успокоить бьющегося в истерики Чимина, но для этого не помешало бы взять в руки самого себя. Химчан старается как можно более безболезненно развязать веревку, не потревожив воспаленные раны. — Прости, что так поздно.       — Ты? — пересохшие пухлые губы с неестественной грубостью произносят эти слова так тихо, что даже Химчану сложно их услышать. Омега старается заполнить легкие воздухом и произнести еще хоть что-нибудь. Глубокий вдох. Пауза. Одновременно легко и сложно. Просто произнести еще одну фразу. Выдох. — Почему это именно ты?       Почему перед ним сидит именно он? Ведь этот самый военный стал основой для такой зверской выходки, которую Чимин никогда не сможет забыть. Не сможет забыть все эти лица, которые смеялись, издеваясь над ним. И пусть именно он относился к нему с неким трепетом. Был не таким безжалостным. Пусть даже в его движениях ощущалась теплота и нежность. Плевать на все! Чимин всем сердцем ненавидит этих людей. Желает им мучительной и долгой смерти, чтобы каждый из них осознал, каково это быть безвольной жертвой в руках обезумевших палачей. Глаза наливаются злобой и… и перемешиваются с благодарностью. Слезы, они как никогда прежде утяжеляют его душевные терзания. Омега понимает, что именно этот самый военный и помог ему. Больше, попросту, некому.       — Химчан, смирно! — военный быстро поднимается с колен и встает рядом с начальником. Седовласый мужчина подходит ближе и присаживается напротив омеги. Он прикасается к подбородку, на что Чимин непроизвольно издает легкий писк от неожиданности. Военачальник поднимает склонившуюся от страха голову парня и впивается печальным взглядом в уставшее лицо, полное боли. Да, этот паренек для него лишь образец, но мужчине невыносимо смотреть на растоптанного омегу. Попользовались, да выкинули — вот такой удел выпал на душу Чимину. Твердая рука спускается вниз по шее и трогает пульс. Седовласый опускает глаза и пробегается по телу, определяя степень повреждений. Руки кровоточат. Гематомы. Критичное эмоциональное состояние. Мужчина снимает с себя военную блузу и накидывает поверх оголенного тела омеги, чтобы тому было чуть спокойнее, но это возымело обратный эффект — Чимин дергается и прижимает к себе ноги еще сильнее. — Ты как, говоришь можешь?       Чимин молчит. Это суровый мужчина пугает его. Нагоняет страх. Больше, чем все другие военные. Но омега понимает, что тот пришел защитить его. Помочь. От чего же тогда вся эта неугомонная дрожь в теле. Парень старается издать хоть малейший звук, чтобы ответить, но не выходит. Выходит лишь яростно глотать воздух, наполняя стенки легких прогнившим кислородом этой комнаты. Еще одна попытка. Провал. Будто кто-то недавно сжал его горло, перекрыв доступ к смеси газов, необходимых для нормального существования.       — Он что-нибудь говорил? — военачальник поворачивается к Химчану и пристально смотрит на стоящего по стойке смирно военного. Второй не выражает ни единой эмоции, в его черных глазах виднеется пустота. Сжигающая самого себя пустота. Боль, которую сейчас испытывает Чимин воздушным путем передается ему, плотно затягивая на его шее петлю. Петлю терзаний и презрения к своим действиям.       — Нет. Он молчал.       Химчан склоняет голову вниз под тяжестью боли, которую причинил этому невинному парню. Он ненавидит себя. Презирает. Презирает то чувство мнимого мщения, которым был так вдохновлен. Если бы было возможно пережить свою жизнь заново, он бы изменил именно этот момент. Переиграл его. Исправил свои ошибки. Но жестокая реальность бьет точным ударом, ставя надгробную плиту на нем, как на человеке. Сейчас он лишь жалкая подделка, не умеющая здраво мыслить.       — Химчан! Предатель! — один из заключенных под стражей военных успевает выкрикнуть два коротких слова, после чего получает быструю подножку и спустя мгновение падает в объятия холодного бетонного пола. Лишь два коротких слова, но именно они заставляют всех обернуться и посмотреть в сторону обвиняемого. Химчан даже не думает оправдываться или протестовать. Он молча продолжает стоять с таким же пустым и траурным взглядом. Арестованный парень пытается вывернуться и вырваться из рук нависающего над ним военного, от чего тот сильнее поднимает его кисть вверх, создавая жгучую боль в плече. Колено врезается в спину, и позвоночник, прогибаясь под этой тяжестью, хрустит, будто готовясь разделиться на две части. — Ты сам все придумал! Сам развлекался с ним, а теперь на нас все скидываешь?! Предатель!       Тишина. Она убивает. Все молча смотрят на Химчана. Правда, горькая правда. Она сейчас витала в комнате, пропитывая ее своим ядом. Военный смотрит вниз. Он был готов, что рано или поздно все это вскроется. Военный хотел остановить мучения омеги, и он это сделал. Пустота. Она обретает очертания гордого паренька, который покорил его мертвое сердце. Который гордо терпел, не проронив ни звука. Который принял на себя удар, предназначенный для другого. Химчану насрать на свою никчемную жизнь. Он хотел спасти те остатки достоинства, которыми обладал Чимин, и выполнил свой долг. Пусть и поздно. А сейчас… сейчас он уже готов ко всему…       — Двое… их было двое. — пересохшие губы медленно движутся, с большим трудом произнося простую фразу. Чимин оглядывается по сторонам. Он не верит, что услышал свой голос. Не может понять, почему защищает военного. Но он хочет… хочет это сделать и другого способа не может найти. Если сейчас омега бы не вмешался, то военный, как и остальные, попадет под горячую руку начальства, и не сносить ему головы при данном раскладе. Чимин вжимается в угол от осознания своих действий. Ненависть. Химчан, он как и остальные издевался и уничтожал его. Благодарность. Химчан, он предал своих друзей и спас его. И в ответ на спасение омега должен скрыть правду. Стереть из памяти, что именно этот военный был причастен к его мучениям. — Здесь были только эти двое.       Чимин медленно поднимает руку вверх и указывает в сторону заключенных. Кровь, она вновь капает, но омега уже не замечает этого. Слезы катятся по щекам. Чувства обиды и признательности перемешиваются воедино и вырываются наружу, подобно жерлу вулкана с бушующей лавой. Юноша трясётся в истерии, готовый взорваться от переполняющих эмоций. Пустота. На замену вихрю переживаний приходит пустота. Рука, она обмякает и падает вниз. Вопросы, которые крутились в голове, остановились, давая простой ответ. По-другому он просто не смог бы поступить.       Губы сильно сужаются. Руки сжимаются в кулаки от злости. Химчан был готов ко всему. Но не к тому, что невинная жертва будет спасать его жалкую жизнь.