День зимнего солнцестояния

Джинён забыл закрыть дверь в свою комнату и к нему пробралась Ми Ми. Она тихо постояла в темноте и тишине, а потом подалась на тёплое дыхание. Осторожно запрыгнула на диван и сложилась пополам. Подползла к лицу Пака и так там и осталась, согретая дыханием. Храп двоих слился в одно тихое, нескончаемое сопение. Утром похолодало. Каждый в этом доме искал тёплое место. Овцы разбрелись по помещению. Мама Сон иногда просто забывала их закрыть. Новый год наступил, но ничего в мире не изменилось. Всё мчалось со скоростью света в бесконечном космосе. И планета, заботливо подёрнутая голубым свечением атмосферы, и огромный мегаполис, в котором можно было потеряться, и Пак Джинён — маленькая песчинка, чья жизнь незаметным мгновением могла бы кануть в Лету. Мир был знакомым, до боли и таким же чужим. Сон был странным. Казалось, что он, Джинён, поднимается на высокую гору. Видны были неотёсанные вершины, наполовину спрятанные в молочных облаках. Солнце лишь показало маленький кончик восходящих лучей. Это было важно: успеть забраться наверх до рассвета. Вернее, рассвет-то уже наступил. Бледно-розовый. Пахнущий медовыми цветами. Но признак наступления утра ещё только был признаком. Солнце лишь начинало свой путь по небосводу. Или так казалось. А всё было совсем не так… Не суть. Джинён забирался по кособокому склону вверх. Он очень торопился. Чувствовал даже, как его сердце учащённо и заливисто бьётся в груди. Если оборвёшься с такой высоты, будешь долго парить. Возможно, поймёшь, что чувствуют птицы. Или просто потеряешь сознание. Страх сковывал мышцы. Но там, совсем близко, была цель. Солнце. Тепло. Только протяни руку. Джинён не мог протянуть руку. Обе его ладошки цеплялись за выступы и он шаг за шагом лез вперёд. Путь был трудным, страх щемил грудь, но всё же это было приятное чувство. Словно он точно знал, что справится. Во сне не знаешь, что это сон. Не понимаешь, зачем что-то делаешь? В твоём мозгу происходят сказочные метаморфозы. И ты, просчитывая всё воспалённым сознанием просто двигаешься к какой-то цели. Непонятно зачем? И почему? Пак уже видел каждый камешек на вершине, позолоченный ярким, солнечным лучом. Всего-то осталось, встать на ноги и запечатлеть восход. Но, видимо в этот момент сон перешёл в кошмар. Он оступился на влажных, от росы, камнях и сорвался в пропасть. Успел лишь закричать, наблюдая, как на него обрушивается небо. Джинён всхлипнул и открыл глаза. В первый момент судорожно и облегчённо вздохнул, понимая, что лежит в постели. Беспризорный луч, прорвавшийся в комнату, щекотал ему лицо. Приятно. Было очень жарко. В этом доме совершенно не считаются с затратами. Но это чертовски хорошо. Выбравшись из постели, Пак огляделся. Вчера он так устал, что бухнулся спать, не потрудившись раздеться. Воняло потом. И ещё какой-то дрянью. То ли влажной шерстью, то ли дерьмом собачьим. Джинён сморщил нос. Подошёл к клетке, стянул покрывало. Подмигнул рыбьему глазу, уставившемуся на него из-под зелёного крыла. — Вставайте, мальчики-зайчики! — гаркнул, чтобы самого себя разбудить как следует и горло прочистить. Попугаи молчали. Недоуменно потягивались, разминая свои застывшие конечности, трясли головами. Пак проверил их воду. Вздохнул. Обернулся. Вот тут и обратил внимания, что на его диване лежит ещё одна тушка. Дубль Пак, что ли? Но в уме уже сверкнуло недалёкое прошлое. Кто-то в этом доме необычайно любит тепло. Слоняется от двери к двери, проверяя на прочность замки. Ё моё! Джинён подошёл, отдёрнул одеяло. Нет, страха не было. Была злость. Да ёшкин бегемот! Опять? Красная ленточка была так в тему. Мама снова обрядила их к празднику? Но по этой ленте Джинён и вычислил бестию. Раскрывшую свои гляделки, подмигивая ему красивым глазом. С длинными ресницами, между прочим. — Вон, шельма, — спокойным голосом приказал Пак. Внутри что-то дрогнуло, но он устал бояться. Не у себя же в комнате. Эдак и вовсе лишишься своего приоритета. Ничего тогда ТВОЕГО не останется. Овечка проблеяла что-то длинное и нецензурное. Отвернула от него голову. Прикинулась неодушевлённым предметом. Джинён натянул на ладони рукава своего худи, брезгливо сжал губы. Потянул овцу из постели. Глухой номер. Разве справишься с такой пышнотелой тушкой? Ащщ! — Здхавствуй, Нён! — сказали за его спиной и Пак вздрогнул. Ругнулся вполголоса. — Вон, шельма! — сказал другой попугай, по голосу — Бося. И весело зачирикал какой-то бред. У птиц с улицы они научились этому, что ли? Нельзя повторять всё, что другие болтают. Рано или поздно, покажешь себя идиотом. — Замолкни! — Пак показал попугаю неприличный знак из одного пальца. Попугай радостно покивал ему и засвистел марш из Болгарских песнопений. Да что, Бао им музыку, что ли, даёт слушать? Меломан хренов! Овца захрапела. Она раскинулась на диване во весь рост и поводила копытом по одеялу. Укрыться, что ли, хочет? Пак снова ругнулся. Спрятал в рукава руки. Начал с нового захода. — Марк любит Нёна, — прокричал Пуся мультяшным голосом и принялся перебирать лапами по жёрдочке. Тоже мне, маленький лебедь! — Не любит он меня ни черта, — сказал ему Джинён, — Пижон, хренов… Но кто является «пижоном» не уточнил. Ми Ми снова повернула голову. Проблеяла что-то негромко, словно спрашивала. Потёрлась мохнатым затылком о подушку. Пак чертыхнулся. Беспомощно оглядел комнату. В поисках чего-нибудь потяжелее. Наткнулся глазами на марковские вещи. Вспомнил, что собрать их надо и переправить хозяину. Увидел на тумбочке духи. Радостно сгрёб их, прыснул в кудлатую, блондинистую морду. Овца прикрыла глаза. Притворилась ветошью. По комнате распространился лёгкий, ненавязчивый запах. Словно морской бриз. Офигенные духи. Даже жалко тратить его впустую. Ми Ми, похоже, понравилось. — Исчезни, скотина! — крикнул Джинён. Два попугая тут же подхватили эту новую для них фразу. — Заткнитесь! — повернулся к ним Пак. Разозлившись, он почувствовал себя лучше. Страх куда-то исчез. Он снова попытался спихнуть овцу на пол. Неудачно. Тяжёлая тушка, воняющая влажной шерстью. Вспотела она, что ли? А вот Пак вспотел. Даже волосы. — Индюшка недобитая! Фурия кудлатая! — ругался он шёпотом, чтобы попугаи не продвинулись в познании чужеродных, дурацких фраз. А то его мама Сон потом убьёт. Овца ухмылялась ему в лицо и делала вид, что её всё устраивает. Здесь тепло и чисто, как в раю. Зачем тогда искать что-то новое? — Ты бы ещё своих сестричек позвала… — тихо сказал Пак, выбившись из сил, — Устроили бы здесь сборище тупых умов… Ми Ми вздохнула. Моргнула длинными ресницами. Томно поджала губы. Смущённо прикрыла веки. Она что, под плюшевую игрушку косит? Очень похоже. Пуся и Бося гомонили в клетке, пытаясь разобрать её по косточкам. То ли жрать просили, то ли на волю мечтали выбраться. Одно из двух. — Вот уроды! — не выдержал Пак. Ругнулся красноречиво так, как его Марк учил. Ещё в прошлом. Чужие слова были приятными для слуха. Не идентифицировались, как матерные. Решил всё же плюнуть на это дело. Бестии рано или поздно надоест валяться. Может, пока в ванную сходить? Себя хотя бы прибрать. Расхристанного до предела. Да и повязку на ладони сменить не мешало бы. Только кто этим займётся, мама Бао, что ли? — Ащщ! Тудыть вас всех растудыть! Вашу мать! — Пак хлопнул дверью и закрылся в ванной. Сменку белья не догадался взять. Но вспомнил об этом уже потом, когда потекла вода из разбуженного крана. Наполнив ванну, он полежал в пахучей пене, отмокая. Пытаясь настроить себя на положительный лад. Эмоции пошли нужные. Марк, по любому, его ждёт. Соскучился. Вспомнит же он былое? Как им хорошо было вместе. Приятное всегда запоминается больше, чем плохое. Факт. Джинён закутался в пушистое полотенце. Растёр хорошенько волосы. Посмотрел на себя в зеркало. Мдя. Рожа ничего себе так. Симпатичная. И глаза умные. Сверкающие особым блеском. Или как там Марк говорил: проникновенные? Фиг знает. А вот фигура на пять с плюсом. Зажигает. Россыпь кубиков, словно шоколадная плитка. Всё, как любит Туан. Ни больше, ни меньше. Хватился одежды. Вспомнил, что не взял. Чертыхнулся. Намотал на бёдра махровое полотенце. Открыл медленно дверь. Заглянул в маленькую щёлку. Ничего в комнате не изменилось. Только Пуся с Босей болтали между собой смешными, мультяшными голосами. Пак не стал прислушиваться. Пусть этот бред покончит жизнь самоубийством. Ми Ми спала. Или делала вид, что спит. В любом случае, это сейчас было на руку. Джинён оделся. Натянул на себя, связанный мамой Сон, свитерок. Пощупал повреждённую кисть. Можно и не бинтовать. Зажило всё, как на собаке. Надо бы туановские вещи сложить, да к завтраку спуститься. А ещё много дел по дому. Сперва с ними бы закончить, а уж потом к Марку ехать. Там ещё неизвестно, что его ждёт. Джинён пошёл из комнаты, но белобрысая бестия выскочила из постели и кинулась за ним. Проголодалась, что ли? Пак лягнул её в кудлатый зад. Слегка так. Эта лишь месть была. Неосознанная. Но Ми Ми не поняла, остановилась резко. Боднула его в коленки. Джинён чуть не упал. Схватился за проём. Сполз по стеночке. Овца лизнула его в ухо. Будто локомотив в мозгах промчался. Громыхая и лязгая. — Ах ты! — замахнулся Пак. Но Ми Ми быстрее была. Обрушила шершавый язык на его щёки, губы, глаза. На самом деле не шершавый он оказался, язык этот. Мягкий и мокрый. Как у собаки. Нет, ни одна собака ещё не притрагивалась к Джинёну. Но из книг он знал об этом, — Вот свинья! — завопил Джинён, но тут же замолчал, прикрывая рот. «Свинья» ласково почмокала перед ним губами и заглянула в глаза. Повиляла хвостом. То ли от радости, то ли от безумной ярости. В этом Пак не разбирался. Он подхватился. Быстрой пружинкой распрямился и кинулся вон. В кухонном подсобном помещении отдышался. Шагнул в дверь. Сразу увидел маму Сон. Улыбнулся ей идиотской улыбкой. — Доброе утро! — А вот и ты, — повернулась от плиты женщина, — С новым годом, мальчик мой, как спал? — Хорошо я спал, — мстительно закрывая дверь перед клочкастой мордой, сообщил Пак, — Было ужасно тепло. — Ми Ми не было на завтраке, — улыбнулась мама, — Ты её не видел? Как же, не видел… Даже О-ЩУ-ЩАЛ…а вслух сказал: — Нет. Наверное, она свила гнездо где-то в доме. Может, у неё соматические расстройства? Или лунатизм? — Она привыкла спать в комнате с попугаями, вот я и спросила, не видел ли ты её, — вздохнула женщина, — Присаживайся давай, я тут кимчхи-чиге приготовила… Всё ещё горячее. С пылу — с жару. — Спасибо, — Пак сполоснул руки, брезгливо передёрнулся. Умыл лицо. Прямо под раковиной. Мама Бао странными глазами посмотрела на него, но ничего не сказала, — Вы когда-нибудь моете своих девочек? — спросил, когда уже уселся за стол. Он понял, что не сможет больше спать в своей постели, провонявшей влажной шерстью и пропитанной слюнями Ми Ми. — Овец? — переспросила женщина и подсела за стол. Поставила перед ним дымящееся блюдо, — Летом я поливаю их из шланга во дворе. Если сильно жарко… А что? Ты хочешь их искупать? — Да не дай Боже! — вырвалось у Пака. Но он резко замолк. Принялся пережёвывать пищу. Только мама Сон умела так вкусно готовить. — Ми Ми пробралась к тебе ночью? — догадалась женщина, — Снова залезла в постель? Пак закашлялся. Покраснел. Принялся пить из стеклянного бокала. — Я забыл закрыть дверь, — проговорил невнятно, — Я сам виноват. — Ой, да ничего страшного! — воскликнула мама Сон, — Это Бао её приучил. Она у него любимица. Он позволял ей спать на диване. Никто же не знал, что позже ты там будешь… Джинён поперхнулся. Вспотел. Ох уж этот Бао! Что за панибратство с животными! Или панисестёрство? Как правильно? Если это брат и сёстры. Ему самому смешно стало над своими рассуждениями. Вспомнился влажный язык овцы. Джинён передёрнулся. — Ты поешь и сходи к ёлке, там тебе подарочек, — напомнила мама, — А для Кан Хо я ничего не приготовила… он ненавидит этот праздник… — Как вы себя чувствуете? — Джинён вдруг понял, что мама Сон выглядит какой-то измученной. С этими бестиями забудешь и имя родное, не то, что прячется в душах близких людей. — Да всё хорошо, Джинён, вот сейчас покормлю тебя и поеду на могилку. — А… вы сегодня не будете открывать кафе? — глупо спросил Пак. — Нет, мы не работаем в этот день, — сообщила женщина. Принялась неторопливо есть. Джинён задумался. Верно, она не одна на кладбище ездит. С Кан Хо же… — Мама Сон, а Бао? Я могу его заменить. Сейчас поеду к Марку, сам с ним посижу… — Да он никогда не ездит, говорит, что это выматывает его. Да и мне одной сподручнее. Я там хоть поговорю… пожалуюсь… Знаешь, у старых людей свои заморочки. Зачем вам об этом знать? — Да что вы, мама, вы же молодая совсем, — Джинён ни на йоту не кривил душой, — Зачем же вы так? Хотите, я с вами съезжу? Я могу сумку нести, а потом отойду подальше… пока вы с отцом Бао разговариваете. — Джинён, ты хороший ребёнок, — женщина улыбнулась. Немного горько, смущённо, — Но я не хочу, чтобы ты ехал. Лучше к Марку поспеши. Помирись с ним. Как рука-то, зажила? Джинён выставил казанки. Ещё покрасневшие, но уже затянутые подсыхающими корочками. — Как на псе! — сказал радостно, — Регенерация моих клеток просто восхитительна. — Ну вот и славно. Бинтовать не будем. Ты ешь, а я пошла, ещё Ми Ми надо покормить, эту заблудшую душонку, — мама Сон встала из-за стола. А Джинён задумался. Как ни крути, нужно собираться. И хватит оттягивать эту минуту. Всё равно придётся встретиться с Марком рано или поздно. Так пусть лучше рано. Бестий безрогих нигде не было. Джинён прошмыгнул в зал. Полюбовался на ёлочку. Солнце вовсю било в окна, свободные от штор. Казалось, наступила весна. Только вот птиц не слышно было. Значит, холодно на улице. Почему всегда так? Если уж мороз, так обязательно — солнце яркое. А коли потеплеет, то дождь, либо туман. Мерзость пакостная. Наверняка, весь Сеул превратился в катушку ледяную. Сперва ливень прошёл, а потом всё застыло. Виданное ли дело, на улицы технику отправить? Весь этот лёд подчищать? Никто не будет этим в праздники заниматься… Подарком оказалась странная вещица. Потрёпанная книга. Явно старинная, ветхая. Джинён с трудом разобрал на корочке: Артюр Рембо «Сезон в аду». Что это? Реликвия семьи Сон? Он старательно перевернул страницу. Принялся разбирать полустёршиеся иероглифы. Это издание переведено на корейский? Хм… Пак помнил, что где-то в школе слышал это имя. Но вот с чем оно связано? Страницы перелистывались, текст впивался ему в глаза ровными строчками: "Ключ этот — милосердие, и это — вдохновенья свет, я пребывал во сне. "Ты навсегда останешься собакой", — возник нечистый, что венчал меня такими сладостными маками, — "Достоин ты погибели с твоими похотями, себялюбием и всеми смертными грехами". "О, я много на себя беру, но умоляю вас, любезный сатана, не воротите лик! И в ожидании мелких запоздалых гадостей, я посвящаю вам, вам! Кому так по сердцу в писателях отсутствие таланта донести или преподнести, вот эти несколько паршивеньких листков из дневника отверженного…" Что за чушь? Это стихи? А потом вдруг вспомнил, да ведь это же Рембо́! Тот самый, кажется, он жил ещё в 19 веке? И любил мужчину… Поэта Поля Верлена. Это стихотворение и было посвящено Верлену. Почему именно ему мама Сон подарила эту книгу? Она что-то знает? А почему бы и нет? Вернее, да. Вряд ли от неё это укрылось. Это же на морде Джинёна написано: «Люблю Марка Туана!» метровыми буквами. Да и с Бао всё понятно. Джинён хмыкнул и принялся читать дальше: "Тоска не будет больше моей любовью. Ярость, распутство, безумие, я знаю все их порывы и знаю их поражения, — это бремя сбросил я с плеч. Оценим спокойно, как далеко простирается моя невинность. Больше я не способен просить моральной поддержки у палочного удара. Не считаю, что с тестем своим, Иисусом Христом, отплываю на свадебный пир… Бесконечный фарс! Меня заставляет плакать моя невинность. Жизнь — это фарс, который играют все…" Слог такой странный. И строчки расплываются: " В путь! Движенье, тяжелая ноша, пустыня, гнев и тоска. Кому служить? Какому зверю молиться? На какие иконы здесь ополчились? Чьи сердца разбивать я буду? Какую ложь поддерживать должен? По чьей крови мне придется ступать?" Пак оторвался от произведения. Перед глазами плыли какие-то рваные картины: прожжённые дымом и копотью поля. Земля, покрытая пеплом. Этот человек был одарённым поэтом, его душа рвалась и металась. Он не мог простить себе любви к мужчине? Да стоило ли об этом заморачиваться? Никто не знает, с чем он родится. С чем умрёт. И даже Богу неизвестно, что ждёт каждого? Пучина страсти или забвения? Всё тлен. Но любовь вечна. Об этом миллионы книг написаны… А вот Артюр Рембо прошел сквозь ад. Он остается одиноким, даже если знает, что истина конкретно воплотится и в духе, и во плоти. Горький оптимизм: Рембо думал, что прошел сквозь ад, а предстоял ещё долгий путь — и лишь ему одному… Его любовник бросил его в конце пути. Джинён осторожно закрыл книгу. Если к этому изданию относиться наплевательски, скоро всё это превратится в ворох истлевших воспоминаний. И никто больше не вспомнит, что был такой поэт. Который тоже любил мужчину. Очень любил. Почти так же, как Пак любит Марка… Кто-то вообще вправе судить таких людей? Жалкие паяцы! Не преминули кинуть камень в огород и этого нежного, увлечённого стихоплётством, гения… Но сейчас не 19 век… А отголоски ещё ощущаются. Здесь, в Корее, ты не можешь любить открыто человека своего пола. Срам это. Нечистота. Спасибо маме Сон, она всё прекрасно понимает. И любит своего сына таким, какой он есть… И Джинёна любит. И Марка… Марк! Джинён сложил свой подарок в бумажный пакет и кинулся собирать вещи. Он просто побросал всё в туановский рюкзак. Затянул. Глянул на кособокую, вышитую надпись: JYP. Откуда это? А потом вспомнил, это же дедушкина вещь! Инициалы деда, его имя ведь такое же, как у Джинёна. Он его посеял? Рюкзак этот… Или подарил кому-то? Легендарная вещь. Прошедшая с ним воду и кажется, даже огонь… Откуда он у Марка? *** — Принеси мне суп из морских гребешков и малышей осьминогов! — приказал Калифорния и Кан Хо поморщился. У него затекла шея. Эту ночь он промучился, сидя в кресле. Заснул лишь на мгновение. Уже утром. И вот. Этот засранец разбудил его своим хриплым голосом. — Что, температура спала? — прошептал Бао. Сил на громкие восклицания не осталось. — Откуда мне знать? Подойди и проверь, — усмехнулся Марк. Кан Хо распрямил плечи, подвигал суставами, растёр себе шею. Неловко поднялся. Добрёл до кровати. Протянул руку к вспотевшему лбу. Туан снова усмехнулся. Прикрыл глаза. Он сидел в своей постели и скалил зубы. Словно не метался всю ночь в беспорядочном бреду. Как несовершенен этот мир… — Холодный… — констатировал. Вгляделся в хитрые глаза. Марк был похож на милого ребёнка. Но Бао помнил, что внешность обманчива. Засунь такому пальчик в глотку, он тебе по рёбра руку откусит. Даже не поморщится. Аристократ хренов! — Так что насчет малыша осьминога? — спросил Марк, — Сбегаешь? — Мне что, снова в магазин идти? — встрепенулся Кан Хо. Вот этот злыдень — Чан, правильно сделал, что свалил. Прислуживать больному — это благородное дело, но далеко не благодарное, — Может, тебе кашку сварить? Или бульон. Это полезнее… — Мне лучше знать, что для меня полезнее, — сообщил Туан с лучезарной улыбкой на устах, — Постарайся побыстрее управиться… Я пока полежу… Он бухнулся на подушки и заёрзал, находя место поудобнее. Облизал пересохший рот. Лукаво закусил губу. — А у тебя хорошие мускулы, — сказал между прочим, — Суховатые, но красивые… Когда только успел увидеть-то? Бао испуганно накинул рубаху поверх футболки. Застегнулся. — Спасибо, — сконфузился Кан Хо, почему-то кинуло в жар от туановских слов. Умеет Калифорния задеть за живое. — Это не комплимент. Простая констатация, — вздохнул Марк, — Сколько тебе понадобится времени, чтобы сбегать в супермаркет? — Полчаса на дорогу, час на готовку, — сообщил Бао. Нужно было ещё Джинёну позвонить, но парень боялся его разбудить. Разве что — попозже. Этот болящий ни свет, ни заря проснулся. И будто не было температуры зашкаливающей. Лежит, лыбится. Мона Лиза. — Чан так и не вернулся? — спросил Марк совершенно другим голосом. Серьёзным, без намёка на улыбку. — Нет, тебе что, хочется быть с ним, после всего того, что он с тобой сделал? — рассердился Кан Хо. Не дождался ответа. Прошёл в ванную. Умылся на скорую руку. Сдёрнул полотенце с вешалки. Обмакнул в него своё лицо. Вышел. Марк сразу заговорил: — Думаешь, я прощу его? Не на того напал… — А тогда давай, я тебя к себе перевезу? И Джинёну позвоню, чтобы он с вещами не заморачивался… — Его я тоже видеть не хочу. Разве тебе мало вчерашних разговоров? Буду здесь поправляться. Чан — трус. Он не вернётся. А ты будешь верной мне надеждой и опорой… — Туан оскалил зубы в милой улыбке. Прикрыл веки. — Ты хотел сказать: верной сиделкой? — На сиделку ты не тянешь. Моришь больного голодом… — Вот я и пошёл… — Вот и иди… деньги поищи в кармане моих джинсов… — У меня и свои есть… Марк разлепил ресницы. Посмотрел проникновенно: — Нет, возьми мои. Зачем тебе тратиться? — Ну, возьму! — вскричал Бао. Демонстративно вывернул карманы туановских штанов. Сначала один, потом второй. Наглядно показал, что там ничего нет. Прищурился. Улыбнулся. — А-а-а… — пропел Марк, — Ну, тогда свои… Кан Хо бросил в него джинсами. Легонько. Но накрыл наглые глаза. Почему-то стало смешно. Странно, но он не испытывал к Калифорнии никакого негатива. Был меж ними какой-то свой, особый флирт. Понятный лишь им. Этакий флирт на грани фола. Но цивильный. В рамках общественной цензуры. — Я тебе тут лекарство приготовил, ты выпей… — сказал смущённо. — Ты напои… — перебил его Туан, сбрасывая свои штаны на пол. Бао вздохнул. Взял его аккуратно за шею. Приподнял. Вставил в губы таблетку. Ткнул краем стакана. Марк проглотил. Запил. Хитро улыбнулся. — Ты плохо за мной ухаживаешь, больному нельзя скармливать таблетки на голодный желудок. — Уже бегу! — Бао помчался из комнаты. Вслед ему донеслось: — Ногу не подверни! Я этого не переживу… В дверь позвонили. Никак, Чан пожаловал? Хотя, у него, наверняка, свои ключи есть? Кан Хо с трудом открыл странный замок. И тут же засиял от радости. Перед ним стоял Пак, собственной персоной. Красивый, замёрзший. С румяными щеками. В своём чёрном пуховичке нараспашку. В руках он держал старомодный, замызганный рюкзак. — Привет! — сказал Джинён и улыбнулся своей самой воодушевляющей улыбкой.