День зимнего солнцестояния

— Ну что, мальчики-зайчики, оставляю вас, — сказал Бао, — Не покалечьте друг друга. Марк пожал плечами. Посмотрел долгим взглядом на Джинёна. Тот сделал вид, что не заметил. — Иди уж, чего там, — только и вымолвил Пак. Кан Хо ушёл и сразу стало тихо. Только за окном чирикали воробьи. Да еле-еле проникали звуки города. Едва слышные через толстый слой стекла. Весна намечалась. Были все предпосылки, хотя начинался январь. — Я потом вымою посуду, — нарушил эту идиллию Джинён. Бочком прошёл мимо Марка, нырнул в коридор и закрылся в ванной. Уселся на крышку унитаза. Вытащил айфон. Откашлялся. Что, интересно, Туан хотел этим сказать? Чего он лишился? Нет, так-то всё понятно. Ничего хорошего показать ему точно не собираются. Снова в перепалки вступать? Но Марк ещё болен. Пусть лучше отлежится. Так все мудрые звери поступают. — Ты чего опять там закрылся? — торкнулись в дверь. Пак чуть не выронил средство связи. Чертыхнулся вполголоса. Если Туан снова решит дверь сломать, ему ничего не помешает. А вслух всё же сказал: — Что, в этом доме нельзя удовлетворить все потребности организма, что ли? — голос прозвучал тихо, но басовито. Умел Джинён так разговаривать, — Ты бы шёл в постель, тебе нельзя ещё по комнатам шляться. Маятник мне напоминаешь. Фуко. — Ащщ, — слабым голосом сказал Марк. И стихло всё. Джинён прислушался. Дверь никто больше не атаковал. Ну и хорошо. Он задумался. Они остались наедине. Как нужно действовать? Самое главное — заставить Туана лежать. А это очень трудно сделать, потому что он, словно патриот неприкаянный, сейчас будет порываться в Америку удрать. Пак вздохнул. Если такое случится, ему Марка не видать, как своих ушек прекрасных. И что делать? Не использовать же и в самом деле метод Бао: схватить, связать, спасти. Нет, метод-то неплохой. Только недейственный. Так уже с Туаном поступали в неотдалённом прошлом. И к чему это привело? Чан до сих пор в бегах. И ещё неизвестно, что у него в голове? То ли он с ума съехал от страха за свою судьбу. То ли просто вынашивает где-то план мести. В любом случае, если когда-то он не побрезговал таким способом оставить Туана в стране, сейчас тоже может как-то воздействовать. Только вот, как? Может, объединиться с ним на сей раз? Отдавать Марка Америке жуть, как не хочется… Джинён ещё раз вздохнул. Начал набирать на айфоне цифры. Маме позвонить пора. Да и к деду пара-тройка вопросов имеется. — Мам! — сразу сказал он, услышав родной голос, — Как вы? Дед ещё с вами? — Сынок, как раз сейчас о тебе разговаривали. Дедушка тебя ждёт. Соскучился страшно. Может, приедешь? — Дай мне его… на минуточку, — Пак представил лицо матери. Уставшее. Красивое. Интересно, СоЁн дома или шастает где-то? Помогала бы больше маме. От отца толку мало. Тот просто исчезает, когда трудно становится. Работа, что поделать…. Хотя, он же в отпуске сейчас… — Кто это? — услышал он тихий, старческий голосок. Дедушка! Божий одуванчик. Как же Джинён соскучился! Сил нет. Хоть беги бегом. Только Марка бросать нельзя. Там, далеко, в недрах любимого дома, он разобрал слова матери: «Это внук твой. Джинён. Он хочет с тобой поговорить…» — Это я, дед, Джинёни, — ласково сказал Пак. Улыбнулся. — Джинёни… — в голосе дедушки послышались радостные нотки, — ВнучОк… — Дед, как ты там у меня? — произнёс Пак, — Не болеешь? — Нет. А где ты, внучок? Где? Ты скоро придёшь домой? Кушать, небось, хочешь? — Дедушка, я не голоден, — прервал его Джинён, — А ты помнишь свой рюкзак? Где он у тебя? — Что? — на том конце Пак почувствовал заминку, — Кто это? — Дед, это я, Джинён, твой внук… — неужели дедушка совсем ничего не помнит? Вроде, не страдал раньше старческой забывчивостью… Сколько он деда не видел? Лучше не думать об этом. Плевать на рюкзак. Дед совершенно быстро состарился. А он и не заметил… — Джинёни, это ты? — голос снова стал радостным, — Приходи скорее, пора бы тебе уже вернуться из школы… Голоден, небось? Ащщ! Ну, ёлки-моталки, плох старик. Совсем плох. Да что же это? Как с ним поговоришь-то? Если он времена даже путает. А вслух продолжил: — Дед, я скоро вернусь. Дождись меня только, ладно? — Джинён, Джинён, — ворвался в трубку голос мамы, — Дедушка устал. Он задремал. Давай, ты попозже с ним поговоришь. Пак вздохнул в третий раз. Шумно так. Да что за невезуха? Как так быстро время-то пролетело? Ехать надо домой, пока ещё не поздно. — Мам, дед заговаривается? У него что, старческое слабоумие? — спросил испуганно. — Слишком быстро как-то прогрессировать стало это нейродегенеративное заболевание. Врачи сказали, это сенильная деменция альцгеймеровского типа. Он и раньше этим страдал. Да теперь и вовсе… Сейчас займёмся его лечением, томографию ещё пройдём. Нужно всё исключить, опухоль мозга, например, — мама ещё больше понизила голос, — Ты когда приедешь-то, сыночка? — Да не знаю я, постараюсь как можно быстрее. Почему ты мне вчера об этом не сказала? «Всё хорошо, всё хорошо!» А на самом деле? — вскричал Джинён. В дверь снова торкнулись и голос Марка прорвался через заслон: — Выходи! Не ты один нужды организма испытываешь! — Джинён, ты не волнуйся, на самом деле всё и так отлично. Дедушка с нами. Он здоров, если не считать этих приступов. СоЁн дома. Отец в отпуске. Мы все вместе. Приедешь, как сможешь, — успокоила его мама, — Хо такой смешной. Я так рада, что у нас появился питомец. СоЁн кормит его прямо из рук. Знаешь, он очень чистоплотный. Нигде не гадит… — Эй, Пак Джинён! Ты оглох? Или в канализацию просочился? — снова задрожала хлипкая задвижка, на том конце усмехнулись голосом Марка, — Сам себя смыл, что ли? Я что, тебе в угоду должен в цветочный горшочек сходить? Джинён быстро попрощался с мамой, пообещал, что перезвонит вечером, обязательно. Спрятал айфон в карман. Открыл замок. В руки сразу ворвался Туан. Сграбастал его за шею, вытолкал наружу. Сам сменил место локации. Закрыл дверь перед носом. Джинён покачал головой. Как быстро этот парень в себя-то пришёл! Силу применяет. Должен бы ещё по стеночке ходить, после такой-то температуры. Или уж ему совсем приспичило? Подался на кухню. Принялся убирать и мыть посуду. Но думы не отступали. Так и кружили голову. Дед состарился, а он и не заметил. Когда он видел-то его в последний раз? Давно это было… как-то за болезнью мамы и не вспоминалось о нём. Тот жил себе и жил где-то совсем рядом. Заботы к себе не требовал. Есть-пить не просил. Сам как-то справлялся. Он же всегда крепкий был… Был…слово-то какое мерзкое! Он и сейчас есть. — Мне лекарство пора спаивать! — Туан вошёл незаметно. Подкрался, словно мышь. Пак вздрогнул, обернулся. Да когда он эту дурацкую пижаму-то снимет? Смешно, ей богу! — Бао всегда всё делал вовремя, а ты совершенно мной не занимаешься! — наехал без всяких предисловий Марк. Пак бросил посуду в сердцах. Вытер руки. — Где таблетки? — А я откуда знаю? Он тебе должен был дежурство сдать. Написать на бумажке, что за чем следует. Если ты такой идиот… — Туан прошёл к столу. Уселся. Джинён вдруг заметил бледные скулы, какой-то лихорадочный взгляд, припухлые губы. Они скривились в саркастической усмешке. Сердце почему-то сжалось. Он же совсем болен. В чём только душа держится? — Температура есть? — прошептал Джинён, подошёл. Потрогал лоб, Туан даже отпрянуть не успел. Лишь глаза прикрыл, — Холодный! — А я что говорю, — очнулся Марк, — Заморозил меня совсем. — Сейчас пока не надо тебе жаропонижающее, — сказал ему Пак, — Если подниматься будет, тогда. И лежать тебе надо! — Так положи, — сразу оборвал его Марк, — Или слабо? Джинён хмыкнул. Ухватил парня. Потащил в спальню. — Не туда! — крикнул Марк, — Неси к нам! Что значит — «к нам»? Но мозг уже направил тело. Джинён свернул в комнату, где они с Марком, ещё совсем недавно, предавались плотским утехам. Если можно так сказать. Хотя, Пак бы никогда не сказал. Почему тогда так выразился-то? Словно хотел себе подножку этими мыслями подставить. Да не вышло. Лишь сердце растревожилось. Положил осторожно щупленькое тело на диван. Укутал. — Не уходи, — попросил Марк. Похлопал по постели, приглашая присесть. Откуда только такое милое, невинное существо-то взялось? А Туана куда дело? Но вслух не стал заострять эту тему. Если есть хоть один шанс — приблизиться, его Джинён никогда не упустит. Они помолчали. Время убегало быстрой птицей. Или мышью, не суть. И хорошо так было сидеть. Словно они снова вместе. Как в прошлом. — Ты как с дедом моим познакомился, не расскажешь? Почему вообще к нему забрёл? — решился Джинён. Он не ожидал, что эти вопросы вслух прозвучат, да видно, повторял их в уме без конца, вот они и выпалились. — Просто катер должен был лишь утром появиться, куда мне свалить-то? А адрес твоего деда мне в агентстве тоже дали… — проговорил Марк, посмотрел ему в глаза. Джинён сглотнул. Почему сердце-то отчаянно бьётся рядом с Туаном? И всегда так было. — Ты ему что сказал? Долго у него пробыл? — Нет, — Марк помолчал, — Он хворал тогда… Я ему тыщу раз своё имя называл, а он всё: « Джинёни… Джинёни…» — Он тебя за меня, что ли, принял? — удивился Пак. — Ага. Я лекарства ему сбегал, купил. Так он мне: «Спасибо, внучок…» И опять своё: «Джинёни, Джинёни». Только про тебя и говорил. Иногда вдруг понимал действительность. И приходилось снова объяснять ему кто я и откуда. А он лишь о тебе все слова. Он тебя здорово любит… Ты совсем его не навещал, что ли? — Мама же болела, не мог я, — но Пак понимал, что это лишь отговорка. Даже если и не мог, дед же родной. Один-единственный. Мог бы и про него подумать. Или не мог? Всё тогда навалилось жутким комом. И он всё разрастался, разрастался… Сердце тоскливо торкалось в груди. Но было и сладостно. Вот так сидеть и разговаривать, будто и не было этих пяти лет в разлуке. — Наутро ему лучше стало и кашля не было, он даже сводил меня к морю, показал бухту. Рассказывал про свою юность. Он у тебя легендарный дед. О нём можно статьи писать… — Это точно, — улыбнулся Джинён, — Он такой. — Я до вечера с ним пробыл. Хотелось ещё раз на тебя посмотреть. Но не получилось. Тебя дома не было… — Я у мамы в больнице торчал… А как тебе дед свой рюкзак-то отдал? — решился Пак. Заглянул в карие, распахнутые глаза. Марк с него взгляда не спускал. — А он не мне его отдал, а тебе, — усмехнулся Туан, — Он так решил, что я — это ты. И Нёночкой меня так ласково называл. Я уж и не спорил. Думал, обязательно тебе верну эту вещицу. И спрошу прямо — ПОЧЕМУ? Почему ты меня предал так легко? Джинён вспотел. Ему вдруг воздуха не стало хватать. — Да не предавал я тебя, Марк! Этот учитель вот всё понял. Мы с ним больше никогда и не виделись… Почему ты-то меня понять не можешь? Пак кривил душой. Он чувствовал, что всё же виноват. Да ведь даже преступникам адвокатов дают. Одна ошибка — ошибка разве? У него же никого не было! А потом: но мысли-то были! Были. Он в мыслях изменил Туану. Хотел же этого учителя, черт возьми-то! Никуда же не попрёшь против такого. Перед самим собой хотя бы. — Я этот рюкзачок для тебя сохранил. Даже когда память потерял, помнил, что он важен. Ты его забери, — сказал тихо Марк, словно не было между ними каких-то недосказанных слов, — Дед у тебя хороший. И доверчивый. Нельзя же первому встречному дверь открывать и на ночлег пускать. И в душу… — Он же думал, что ты — это я, — Джинён улыбнулся, хоть и не хотелось. — Ну да, с ним всё хорошо? — Туан поднял взгляд. Пробуравил Джинёна. Откинулся на подушку. Устал? Или спать хочет? — Его мама с отцом к себе забрали, — ответствовал, — Но болезнь прогрессирует. Он меня то узнаёт, то — нет. — Ты не переживай, дед у тебя крепкий, ещё поборется, — Марк снова глянул на него. Джинён уселся поудобнее. Спина затекла. Мышцы ныли. По позвоночнику пробирался пот. Тёк тонкой струйкой. Жарко, как в печке. — Надеюсь на это. — Иди ко мне, — попросил вдруг Туан. Джинён застыл. Он не ослышался? Может, это у него болезнь Альцгеймера началась? Но Марк смотрел на него тёплым взглядом, ласковым. Пак прилёг, боясь глубоко дышать. Увидел близко блестящие крапинки в глазах туановских. Эти светящиеся точки запрыгали ловкими зайчиками солнечными. Озарили всё лицо румянцем. — Знаешь, кто придумал «американские горки»? — спросил Марк. — Что? — Джинён никогда не успевал за мыслями любимого. Только он мог ставить его своими фразами в тупик. — Американские горки — это такая конструкция. Ты садишься в маленькую кабинку и едешь, как по железной дороге… Андестенд? — Марк, ты что, думаешь, я этого не знаю, что ли? Но при чём тут это? — удивлённо проговорил Джинён, — В чём смысл? — Американские горки были разработаны изобретателем Джоном Тейлором, под названием «Наклонная железная дорога» и впервые открыты в Кони-Айленде в 1884 году, — снова доложил Туан, — Но однако более известно имя ЛаМаркуса Эдна Томпсона, который позже запатентовал эту инновацию и построил несколько десятков горок в Соединённых Штатах. — И что? — А то! Все знают Томпсона, но никто не знает Тейлора. Это так же, как с Колумбом. За свою жизнь он снарядил четыре экспедиции. Он выпрашивал деньги у монархов, сражался с индейцами, постепенно терял богатства и привилегии. И умер, так и не узнав, что открыл Америку. А вся слава досталась Америго Веспуччи. Не справедливо это. Кстати, Колумб вовсе не в Индию хотел попасть, а в Японию. Но об этом тоже как-то не вспоминают… Боже мой! Джинён сейчас не мог нормально соображать. Его точки завораживают в бесноватых глазах, а Марк ему про Америку втирает. До этого ли сейчас? Но Туана с пути никогда не свернёшь. Хоть локомотив на рельсы поставь. Сметёт, нафиг. — Марк, очень много в мире несправедливостей. Разве стоит заморачиваться, если мы ничего не сможем изменить? — Сможем. Просто надо начать, — Марк посмотрел на него серьёзно. — Вот и начни, — тут же упрекнул его Пак, — Почему никто с себя-то не начинает? — Я был не прав, — продолжил Туан, — Я сделал ошибку. Мне надо было не прятаться, а поговорить с тобой. Сейчас я это понимаю. Если бы я тогда тебе показался, думаю, ничего бы не случилось. Я не поехал бы с Чаном в горы и не потерял бы память. Я избежал бы многих неприятностей. И ты не был бы так несчастлив все эти годы. Что? Марк рассуждает здраво? Неужели нужно было заболеть, чтобы мозги на место встали? Джинён даже почувствовал себя лучше. Словно всё вернулось на свой путь. Как раньше. — Я тоже виноват, — поспешил он сказать, — Если бы я предупредил тебя, что уезжаю и не оставил бы тебя на детской площадке, ты бы доверял мне. Инцидент с учителем — очень неприятен, но я всё же хотел его и в мыслях изменил тебе. Я не пытаюсь сейчас оправдаться. Но мне стыдно за ТО прошлое. Это было ошибкой. Я люблю только тебя. Постараюсь, чтобы такого никогда больше не случилось. Марк снова посмотрел ему в глаза. На дне вспыхнула какая-то искорка. Затлела. Превратилась в свечное пламя. Выплеснулась наружу. Туан притянул его к себе за шею. Коснулся горячими губами. Осторожно, нежно. Обследовал его лицо трепетными поцелуями. Прикрыл глаза, задрожал ресницами. Душа Джинёна встрепенулась. Марк простил! Даже не так. Он давно простил. Сам же говорил. А сейчас осознал это. Согласился! Все границы стёрлись. Теперь между ними не оставалось недосказанных слов. Хотелось просто забыть обо всём и уплыть радостными птахами в небесный океан. Стать счастливыми. Губы Марка жгли раскалёнными углями. Прохаживались по его телу. Уже раздетому? Джинён такой тормоз, даже не понял, когда его раздели-то? Но этого жутко хотелось. Кожа пропиталась нервными окончаниями. Он чувствовал, как огнём вспыхивают те места, что достигали поцелуи. Туан стянул с себя пижаму, сбросил с ног штаны. Приник всем телом. — Ты узнаешь, что такое Марк Туан… — шептал он. Его слова обжигали. Терзали плоть. Пак и не понимал, что он там говорит, пусть хоть стихи читает, если хочется. Пафос это или поднятая со дна души волна? Разбираться не хотелось. Хотелось лишь дышать Марком. Стать с ним одним целым. Растворить его в своей глубине. Сделаться его тенью. Марк выцеловывал его ключицы, шею, снова ключицы. Опустился к соскам. Занялся ими. Эта пытка продолжалась так долго. Пядь за пядью. И снова терзал его шею. Целовал губы, заставляя почти терять сознание. Когда Джинён хотел сделать что-нибудь и для него, Туан молча уложил его обратно. Накинулся с новыми силами. Будто и не умирал от жара совсем недавно. Откуда только силы у него берутся? Антей* он, что ли? Туан продвигался по его телу от губ к ногам, целуя каждый дюйм. Ничего не оставляя без внимания. Джинён застонал, когда почувствовал горячий язык на своих бёдрах. Приподнялся, следуя за ласками. Умопомрачительно… Так сладко… И ни с чем не сравнить эти мгновения. Только чувствовать и наслаждаться. Чувствовать и наслаждаться… - …слышишь меня? — достиг ушей хриплый голос. От такого тембра душа упала и растеклась горячей лужицей. Что он там говорит? — Ты самое совершенное создание. Я скучал по тебе так сильно, что чуть не сдох… Это Джинён чуть не сдох! Душа затрепетала вспугнутой вороной. И воздух в этой разряжённой атмосфере совершенно не держался. Испарялся со скоростью света. Туан занялся его ногами. Каждым пальчиком. Пак дёрнулся. В голове пронеслась мысль, когда он в последний раз мыл ноги? А потом он забыл, что подумал об этом. Эмоции разбили его сердце. Он снова застонал. Глухо, сквозь зубы. Словно стесняясь своего порыва. Тут же над ним нависло лицо Марка. Он прошептал в губы: — Не сдерживайся! Ори! Я хочу слышать тебя. И Пак закричал. И сразу стало легче. Внутренности полезли наружу вместе со звуками. Но это было уже неважно. Джинён просто следовал своему инстинкту. Самосохранения? Скорее — наоборот. Губы, язык, руки… Руки, язык, губы… Тело. Его словно вывернули наизнанку. Эта была самая изощрённая пытка. Сладостная. Трепетная. — Марк, Марк... — шептал Джинён и бился бесчувственной рыбкой на постели. Хватал воздух воспалёнными губами. И наслаждался каждым мгновением. Ему так сильно хотелось почувствовать Марка внутри, что он делал какие-то нелепые движения, елозя телом, собирая пальцами простыню. — Сейчас, — сказал Марк, — Только не сбеги от меня в сон. Какой сон? Он что, бредит? Как можно спать в этот момент? Джинён снова застонал. Потом закричал от боли. Наконец-то! Маленький изверг! Столько испытывать его терпение… — Больно? — вскричал Туан, нагнулся над ним. Пак не смог открыть глаза, просто почувствовал, сквозь сомкнутые ресницы, как свет куда-то пропал. И его тут же принялись целовать. Сладко. Одуряюще. Джинён всё же помотал головой, прислушиваясь к равномерному движению внутри себя. Как ЭТО может приносить такую вопиющую радость? Такую муку. Такую упоительную негу… Темп нарастал. Сознание уходило. Ещё немного и Джинён сойдёт с ума. Как вообще можно было так долго протянуть без Марка? Жил ли он? Нет… — Нет! — закричал Джинён и бросился с головокружительной высоты вниз. Его кидало из стороны в сторону, но он был счастлив. — Нет? — прошептал ему в ухо Марк, — Нет? — Да, да! — заорал Джинён, обливаясь потом. Конечно, «да». Он согласен испытывать это снова и снова. Всегда. И пусть не каждый день, но только с ним. С Марком. Туан это понял, устремился следом. Всё сметая на своём пути. Его крики могли и мёртвого разбудить, и живого убить. Таков уж его любимый. И ничего по этому поводу не скажешь. Только вздохнёшь. Джинён и вздохнул, восстанавливая дыхание. Открыл глаза. Марк валялся рядом, дышал загнанно. Словно попавшая в силки нерпа. Сейчас бы в сон свалить. Самое время. Но Джинён нашёл всё же в себе силы. Приподнялся. Поцеловал любимого в торчащее ушко. Марк дёрнулся. Потом расслабился. Развалился на постели. Пак не мог пока осознать своего счастья. Мысли сразу куда-то сгинули. Осталось лишь одно вспаханное поле, которое непременно нужно засеять новыми ростками их любви. Пафосно, чёрт возьми, но так восхитительно. — Не засыпай, — позвал его Марк, когда отдышался, — Только не сейчас… — Да, — прошептал Пак и кинулся в тёплое царство Морфея. Лишь на секунду. Потому что следующие слова Марка заставили его застыть и уставиться в потолок. Белый такой. Далёкий. Словно из другой жизни. С какими-то чудными разводами… — Теперь ты понял, что потерял? Воздух сразу стал стеклянным. Плотным. Анте́й* — (др.-греч. Ἀνταίος «обращённый против») в греческой мифологии великан, сын Посейдона и Геи, получивший необоримую силу от соприкосновения с матерью Геей — землёй. Царь Ливии.