Ешь, молись, еби

Когда Саша ворвалась в палату, Донни валялся на горе подушек, ел из баночки желе и смотрел телевизор. Надо же. Она весь день носилась, как оголтелая, разрываясь между поставками оружия, больницей и трижды проклятыми балканцами, а он лежал тут и ел свое долбаное желе. - Донни, душа моя! – воскликнула Саша. - Можно я перестану тебе платить? - Можно, - сказал Донни, облизав ложечку, но взгляд не поднял. – Тебе всё можно. Саша опустилась в кресло и эффектным шеронстоуновским движением закинула ногу за ногу. Выглядело бы еще эффектнее, будь она в юбке. - А можно мне тогда нормального работника? – спросила она. Волосы у Саши были не очень длинные – до плеч, - пышно завитые локонами и схваченные парой невидимок у лба. Иссиня-черные пряди, алые губы, обведенные серым глаза. Их цвет терялся за оттенком теней – и не скажешь, зеленые они или серые. А может даже голубые. Одежда Саши выглядела так же неброско – черная водолазка, прихваченная красным поясом, и темные капри в обтяжку. Маленькая женщина, руководящая большим бизнесом. Сербская мафия в Америке – сила, с которой приходится считаться, и Саша Ристич сделала для этого больше, чем кто-либо еще. - Мне тут попался отчет по твоим миссиям, - сказала Саша, подняв перед собой синюю папку. - Ты в курсе, что пить метанол не очень полезно для здоровья? Донни отправил в рот еще порцию желе. Потом закашлялся – надрывно, с хрипами и хлюпаньем в легких, обплевав себя кровью и остатками желе. Сашу это не впечатлило: человека, который организует до шести заказных убийств в сутки, не удивишь выкашливанием легких. Не тратя время на сочувственные вздохи и восклицания, она открыла папку. - Пять человек умерли от отравления метанолом, еще у одного... – помедлив, Саша оторвала взгляд от страницы, - ... ножка стула в глазнице. Серьезно? - Тот парень сидел на антибиотиках и отказался пить, - прохрипел Донни, утирая ладонью окровавленный рот. - Пришлось искать альтернативное решение. Когда Саша заказала ему шестерых албанцев – матерых зверей из Косово, которые таскали в обход неё донорские органы и вели себя не очень прилично, - она, конечно же, имела в виду «убить их по очереди, а не всех сразу». К сожалению, Донни был человеком действия, а не ума. - Чтобы втереться к ним в доверие, ты слил им мою партию героина, - уронила Саша. Голос её звучал спокойно, но в глазах, в самой их глубине виднелось желание убивать. – Партию. Моего. Героина. Как это называется, Донни? - Импровизация? – Донни пожал плечами и запустил ложечку в желе. – Ты же вернула свой героин. А мы с ребятами отметили удачную сделку и распили бутылку, которую я принес… Донни пил первым – чтобы у остальных не было поводов отказаться, заподозрив яд. Вот только в бутылке была не водка, как думали его подельники, а чистейший метанол. Отрава, от которой мозги спекаются, морда синеет, а зрачки перестают реагировать на свет. Самое токсичное из всего токсичного, что можно было распить в честь удачной сделки. - Донни… - очень медленно сказала Саша. Донни не смотрел на неё и жрал свое желе. – А если бы ты сдох? - Да не-е-е-е, - протянул Донни. Щетина его была светлой, глаза – беззастенчиво-голубыми, и все его лицо лучилось спокойствием и добротой. И ничего, что его пижама была обплевана кровью, а в личном деле значилось три сотни убийств. – Я перед этим спирта глотнул. Потом дождался, когда их скрутит, добил непьющего, а остатки метанола выблевал. - Донни… - Я принял гидрокарбонат натрия, – возмутился Донни. – А потом пил раз в три часа ещё понемножку спирта, чтобы нейтрализовать метанол. Я же не дурак! - Точно? – спросила Саша, перевернув страницу. – В прошлом полугодии ты прострелил себе живот. В палате было стерильно – взъерошенный, уляпанный кровью и желе, давящийся кашлем светловолосый Донни смотрелся в ней, как гнилой зуб во рту суперзвезды. Под взглядом Саши он сжался и неловко поерзал. - Твой Вукашин мне чуть голову не отвернул, - пробормотал он. – Заломал мордой вниз... Пару секунд, и я бы остался без пушки. Саша молчала. Она умела осуждать Донни без слов: сверлила взглядом, вынуждая самого смертоносного ублюдка в США бледнеть и потеть. А может, он бледнел и потел из-за мучающей его задышки. - У меня не было выбора, - просипел Донни. – И потом – я же знал, куда стреляю… Чистая правда: у себя он не задел ничего серьезного, а Вукашину всадил в брюхо заряд свинца. Саша хваталась за голову, когда читала отчет. Сперва Донни пристрелил русского рэкетира сквозь собственный живот, потом избавился от трупа, а потом на каком-то сверхчеловеческом упрямстве дополз до врача. Саша видела его рану: с таким на своих двух не бегают. С таким лежат и обтекают кровью. А Донни не только не вырубился от болевого шока, но и закончил работу, нашел врача, который не стукнет копам об огнестреле, и только после этого потерял сознание. Врач сказал: спасибо той дряни, которой Донни «разгоняется» перед работой. Саша не одобряла его увлечение, но иногда оно спасало ему жизнь. - Ты больной, - хмыкнула Саша, переворачивая страницу. – Ты, блядь, стрелял сам в себя! Ты подменил водилу конгрессмена Стэмил и сбросил её тачку в Потомак, а потом еле оттуда выплыл! А в ноябре ты... что тут написано, помоги разобрать? - Я уронил пол, - пробормотал Донни. - Ты уронил пол! - повторила Саша, а затем дьявольски расхохоталась. - Ты! Взорвал! Гребаный, мать его, пол в отеле! Я не хочу знать, как и зачем ты это сделал... Донни оживился, фанатично блеснув глазами. Зрачки у него были крохотные, как у опиумного торчка, но Саша знала точно: Донни на опиатах не сидит. Много на чем сидит, но на опиатах – нет. - Они там окопались почти на неделю, - торопливо сказал Донни. - Я решил, что проще похоронить твоего парня под бетоном вместе с охраной, чем выманивать наружу. Сперва установил рамки для распределения нагрузок, а потом… Донни любил убивать. Вот, что о нем можно было сказать точно: он любил убивать, словно в убийствах был для него какой-то своеобразный кайф. Человек-взведенный-курок, человек-экшн, человек-действие – он убивал быстрее, чем думал, быстрее, чем соображал, даже быстрее, чем придумывал метод убийства. Когда-то он сказал Саше, что не знает, как устранит того или иного «клиента», пока орудие убийства не окажется в его руках. Это мог быть карандаш, или пружинка от блокнота, или пригоршня таблеток от аллергии... пока Донни не возьмет их в руки, он не знает, что сделает с той или иной вещью. Удивительно, но Саша ему верила. Смотрела в его лазурные глаза, одухотворенные и прозрачные, как церковный витраж, и понимала: Донни действует по наитию. В его голове пусто – так пусто, что этот вакуум приходится заполнять спидами, еблей в жопу и убийствами. Без всего этого Донни Делано – конфетный мальчик с русой шевелюрой, - будет пустым-пустым. Как бутылка «Ямазаки», в которой не осталось ни капли виски. Он не жалел себя. Он не боялся отравиться метанолом, не боялся продырявить себе брюхо, не боялся утопиться в Потомаке вместе с тачкой конгрессмена Стэмил. Выплывет – хорошо. Не выплывет… Что ж. Значит, так карта легла. Тяга к саморазрушению расцветала во всех сферах его жизни, как багряный уродливый цветок. - Ты понимаешь, что такое «взорвать пол в отеле»? – свистящим шепотом спросила Саша, наклоняясь к его постели. - Ты понимаешь это, Донни? - Понимаю, - буркнул Донни. И попытался отползти, ерзая задом и одной ладонью схватившись за грудь. Кашель душил его и мешал сделать вдох. – Я же его взорвал… - Это тупо! - рявкнула Саша, упираясь в постель двумя руками. – Взорвать пол в отеле, чтобы грохнуть жертву вместе с телохранителями – это тупо! Утопиться в реке вместе с тачкой – это тупо! Жрать метанол – это тупо! Ты обалденный киллер, Донни, лучший из тех, что у меня есть, но если ты снова попытаешься себя убить – я сама тебя грохну! Донни молчал. Сейчас он выглядел, как тень самого себя – смертельно бледный, растрепанный, с подрагивающими губами и вакуумной пустотой внутри зрачка. Изредка зрачок подергивался, словно Донни пытался отвести взгляд, но не мог. - Я не пытался… - шепотом сказал он. – Я не пытался себя убить. - А что ты пытался, Донни? – Саша вскинула руки и обхватила ладонями его лицо. – Знаю, хобби у тебя такое – между миссиями надышаться всякой дряни, а потом ходить к врачам и пугать их симптомами. Но сегодня – это что такое было?! Донни молчал. Его лицо было почти вплотную прижато к лицу Саши, но он смотрел мимо нее. Пялился в сторону и весь дрожал. Гребаный идеальный киллер. Ломаный-переломаный мальчишка тридцати шести лет от роду, который не мог повзрослеть. Даже не мог понять, зачем живет. - Чем ты повредил себе легкие? – спросила Саша, глядя ему прямо в глаза. – Что это было? Толченые леденцы? Соль для ванны? Что? Донни пошевелил губами, все ещё глядя мимо. А потом прошептал: - Полировка с мебели. Соскоблил немного и занюхал, думал, сойдет за пневмонию… Больше, чем убивать, Донни любил только врачей. Периодически он курил шелковые ярлычки, срезанные с рубашек, чтобы симулировать туберкулез. Или плевал в мочу, чтобы изобразить проблему с почками. Или занюхивал пару дорожек сахара, чтобы шокировать врачей своим рентгеном… Саша не знала, что привлекает его в симулянстве, но одно понимала точно: когда-нибудь Донни себя этим убьет. Или этим, или миссиями, или передозом перед миссиями. Он играл в жаркую, непрекращающуюся, смертельную рулетку, и при этом одновременно ставил на зеро, на красное и на черное. Чтобы уж наверняка. Помедлив, Саша опустила руки и села обратно в кресло. Провела ладонью по лицу, убирая с глаз черную кудряшку. Донни молчал. И выглядел, как пристыженный щенок бигля. - Ты мог сдохнуть, - проворчала Саша, подпирая щеку кулаком. – Ты в курсе? Когда я к тебе приехала, у тебя был нитевидный пульс, судороги и пена изо рта. Это называется «ларингоспазм», Донни, твои бронхи послали тебя нахер, и ты мог сдохнуть. Донни поморщился и отложил опустевшую баночку из-под желе. Лицо у него было подвижное, и каждая складочка, каждая морщина, каждый волосок его бровей, казалось, что-то выражали. Сейчас они выражали нечто, напоминающее стыд, но Саша на это не купилась. Скорей всего, Донни симулировал раскаяние так же, как утром пытался симулировать пневмонию. - Я не хотел себя убивать, - тихо сказал Донни. - Когда мне стало херово, я тебе сразу позвонил… Саша расхохоталась, снова забрасывая ногу за ногу. - Ты мне не позвонил, Донни! – она вытащила из кармана мобильник и движением пальца разблокировала экран. - Ты прислал мне смс, цитирую: «я вт», запятая, запятая, цифра два, «жалу», запятая, запятая, запятая. Донни нахмурился – едва заметно сдвинул брови, и складка между ними стала резкой и обиженной. Как у шестилетнего мальчика, которому запретили играть в приставку. - Я обсуждала поставку оружия на полтора миллиона долларов, - сказала Саша, наклоняясь к Донни всем телом. - Что я, по-твоему, должна была сделать? Сказать «простите, мальчики, мой киллер надумал откинуть копыта, мне нужно срочно к нему сгонять»? Было в Донни что-то такое… Что-то, из-за чего Саша Ристич – дева от сербской мафии, самая жесткая цыпочка во Флориде, - не могла бросить его в беде. Во-первых, он был бесценным сотрудником и выполнял в пять раз больше заказов, чем любой другой киллер. Во-вторых, его образ мышления, - а точнее, полное отсутствие мышления в блондинистой голове Донни, - вкупе с его неуловимостью, стремительностью и полной непредсказуемостью приводили Сашу в восторг. Впрочем, было кое-что еще. Донни был её мальчиком. Её созданием, её ручным убийцей, которого Саша когда-то спасла от болгарской мафии, вычесала, как блохастого кота, и оставила у себя жить. Трудно отпускать домашних любимцев, даже если они – люди. Подумав, Саша ухватила Донни за рукав и принялась задирать на нем пижаму. - Это из-за того что ты торчишь? – рявкнула она. – Не можешь работать, не накачавшись? Покажи мне руки! Сейчас же покажи! Донни возмущенно вскрикнул, но сопротивляться не посмел. Никогда не смел. Не тогда, когда его хватала за руки Саша. Человек, способный убить премьер-министра Швеции шестнадцатью пуговицами, безропотно позволил ей закатать рукава. Правая централка была чистой – ни синяков, ни проколов. Левая – тоже. - Ну? – сурово спросила Саша. – Мне стаскивать с тебя штаны, или сам снимешь? - Я по вене не ставлюсь, - тихо, как-то даже пристыженно пробормотал Донни. - Я обещал тебе не ставиться, и я не ставлюсь... В нем было столько раскаяния, что Сашу это подломило. Она обмякла, осела в своем кресле, наконец-то оставив в покое Донни и его пижаму. Выдохнула. Медленно потерла пальцами мочку уха, а затем скользнула ими сверху вниз, ведя ногтями по шее – медленный, ленивый жест, который притягивал взгляд и вынуждал следить за её рукой до последней секунды. Донни тоже проследил. А потом закашлялся, прикрывая рот ладонью. Врачи сказали – ничего страшного. Через пару дней легкие Донни очистятся, и его можно будет забрать домой. Сменив гнев на милость, Саша положила руку на шею Донни и ласково потрепала его за ухом. От легкого, почти невинного прикосновения он вздрогнул, словно обжегся о плиту. - Я хочу, чтобы мой мальчик был со мной еще до-о-о-олго-предолго... – протянула Саша, лаская взглядом его лицо. Она не любила Донни. Не той любовью, которой женщине положено любить мужчину. К тому же, Донни был геем. - Но если мой мальчик будет продолжать вести себя глупо, ставиться по вене... - Я не ставлюсь по вене, - пробормотал Донни. - ... вдыхать всякую дрянь, - продолжила Саша, словно не заметив его слов, - взрывать отели и пить метанол, то скоро он станет мне не нужен. У неё была работа для Донни. Но в таком состоянии – растерянный, с расхреначенными легкими, задышкой и кровохарканием, - он сам был наполовину трупом. Саша встала, напоследок взъерошив русую шевелюру Донни. Поправила уголки карманов на своих капри, скользнула пальцами по ярко-алому лакированному поясу, а затем направилась к двери. - Оставлю тебя тут недельки на три, - сообщила она, не оборачиваясь. - Посидишь, организм почистишь, подумаешь над своим поведением… - Нет! Донни, наверное, чуть из постели за ней не выпрыгнул. - Нет! Не надо! Шаг, еще один… - Я в порядке! Я не хочу тут… Саша, нет! Она покинула палату. Дверь захлопнулась, и громкие протесты Донни смазались, став едва слышными. Саша надевала очки – лаконичные, с прозрачными линзами без диоптрий, - когда за её плечом кашлянули. - У тебя на прикорме сидит, наверное, самый чокнутый и гениальный киллер Америки, - сказал Милош, подавая ей документы. - А ты хочешь оставить его в наркологии? Милош был спецом по безопасности, неплохим переговорщиком и просто отличным парнем. К сожалению, он знал Донни недостаточно хорошо. Саша улыбнулась уголком аккуратно накрашенного рта, а затем наклонила голову, прислушиваясь. Тринадцать секунд прошли в полной тишине, а затем из палаты Донни донесся грохот и звон стекла. Снаружи кто-то закричал. В палату заспешили сиделки и размахивающая картой женщина-врач. Милош хмыкнул. - Он что… - Он выписался, - усмехнулась Саша. – Спер у меня ключи от порше, пока я вправляла ему мозги. Думал, не замечу. - А зачем… Саша легкомысленно повела плечом. - Я всегда знаю, что моему мальчику нужно для скорейшего выздоровления – куриный бульон или обещание лишить его дозняка. - Скопытится же, - с сомнением протянул Милош. – Или угробит легкие и не сможет больше убивать. Саша качнула головой и расправила плечи. Лицо у неё было одухотворенное. - Он выздоровеет и убьет для меня снова, - сказала она. - И это будет лучшее из его убийств. Глаза её были светлыми. Их оттенок терялся за серовато-зелеными мазками теней и угольной чернотой туши. - Он убьет для меня самую мерзкую мразь, которую носит эта земля, - нараспев протянула Саша. - Он убьет для меня Лиланда.