Безмолвный крик

Тошнотворный запах перегара и рвоты наполнял комнату, посреди которой валялось множество пустых бутылок из-под дешёвой водки. Отец лежал на грязном диване, под которым расползалась лужа розоватых, вонючих сгустков блевотины. Такую сцену я наблюдал не в первый раз, она давно стала привычной, и меня радовало, что отец спал, ведь иначе очередного скандала было бы не избежать. После смерти матери, отец начал пить, и вскоре его выгнали с работы. Я мечтал покинуть этот дом, сбежать оттуда подальше, но увы, возраст не позволял. Впрочем, даже в свои четырнадцать лет мне удалось найти неплохую подработку — хозяин местного продуктового магазина пожалел сына пьяницы, и лишь благодаря доброте этого человека мне удавалось кое-как сводить концы с концами, по крайней мере до тех пор, пока отец не прознал о моей работе и не начал отбирать деньги себе на выпивку. Я ненавидел этого ублюдка. И глядя, как он глушит своё пойло, мне хотелось разбить бутылку и подкинуть стекло в его стакан, а потом полюбоваться, как эта мразь сдохнет в агонии, когда осколки проникнут в его горло. Я в эйфории представлял это зрелище, с ухмылкой глядя в его заволочённые поволокой мутные глаза, когда он в очередной раз размахивался и со всей силы бил меня так, что, казалось, трещали кости, ломаясь под тонкой кожей, давно покрытой множеством синеватых кровоподтёков. — Ты отродье! Да лучше бы ты сдох! — говорил он множество раз и, пожалуй, был прав. По крайней мере сейчас я могу с ним согласиться. Моё рождение было ошибкой. Впрочем, если подумать, для любого человека, появление на свет — самая страшная и непоправимая ошибка, которую только можно совершить. Вот только не мы решаем, рождаться нам или нет. Права на выбор нам не дают, и нам остаётся лишь смириться с решением, принятым кем-то за нас, против нашей воли. Мне кажется, это несправедливо, но вряд ли моё мнение по этому вопросу станет кого-то волновать. Наблюдая в жизни одно уродство, я искал красоту в образе смерти, вот только труп отца вызвал во мне лишь омерзение: в его закатившихся глазах, пене и слюне на подбородке, и грузном теле распластавшемся на полу, не было ни капли той эстетики, что я ценил. Было ли правильно с моей стороны радоваться этому, даже при том, что я давно мечтал о смерти этого ублюдка? Я не знаю. Но мои губы сами собой расползлись в злорадной улыбке. Я думал, что наконец получил долгожданную свободу, но снова ошибся. В приюте, куда меня отправили, начался новый круг ада. Люди ничем не отличаются от зверья, и живут по зверским законам. Если ты не в их стае, если не следуешь их правилам, то быстро становишься грушей для битья, изгоем, вещью, чья личность не принимается в расчёт. Нужно быть очень сильным человеком, чтобы не сломаться при такой жизни. Но я всегда был слаб, моя психика всегда висела на грани. Холод. В моём мире всё было пропитано им, и в очередной раз прячась в каком-нибудь тёмном углу, я размышлял, каково это — чувствовать тепло? Каково это, когда тебя обнимают, нежно прижимая к себе, каково, когда тебя любят, когда понимают? Каково это, когда твоя жизнь представляет хоть какую-то ценность? Я… просто хотел хоть немного согреться. С тех пор практически ничего не изменилось. Эту войну я веду почти с рождения. Войну с миром, постоянно отвергающим меня, с людьми, способными лишь ранить снова и снова, предавать и смеяться за спиной. И даже в окружении врагов я могу лишь прятаться, не в силах убить этих тварей. Знаешь, Шэрри, только ты на моей стороне, кроме тебя у меня никого не осталось. Только в тебе я не вижу врага. Только ты понимаешь меня, правда? Ведь понимаешь? Я о стольком рассказывал тебе, но так и не решился покаяться в самом страшном грехе, о котором, признаться, я даже не жалею. Запечатлённый на старом холсте, он напоминает о себе всякий раз, когда я смотрю на него. И сейчас, доставая портрет, написанный три года назад, я чувствую смятение. Она смотрит на меня с холста, смотрит, словно бы с укором, а я вспоминаю день, когда смеясь выколол её глаза простым ножом для бумаги, и любовался потёками крови, что подобно слезам, стекали по белым, точно фарфоровым щекам. Шэрри, ты совсем не похожа на ту девушку, скорее даже ты полная её противоположность. Ты умеешь слушать, умеешь чувствовать, и, я уверен, умеешь любить. У тебя живое сердце, а её сердце, хоть и было горячим, когда я держал его на ладони, — умерло ещё до её смерти. Я не знаю, почему полюбил её, возможно, меня привлекла необычайная яркость её натуры, что подобно вспышке света озаряла всё вокруг радужным сиянием. Я повёлся на этот призрачный свет, что оказался фальшивым. Мы встретились в клубе, куда я как-то зашёл на выходных от нечего делать, и разговорились за барной стойкой, после чего и завязалось наше дальнейшее общение. Я мечтал о ней, я был одержим ею. Даже после её смерти, на протяжении трёх лет я думал о ней, и лишь встреча с тобой, Шэрри, позволила этим мыслям покинуть мой разум. Я люблю искусство, люблю создавать произведения, в которых могу открыть душу. Но лишь одно из них послужило моей исповедью. Я хотел исповедоваться перед ней. Хотел быть прощённым за своё рождение, и она была тем ангелом, перед кем я хотел вымолить прощение. Вымолить принятие. Но, видимо, меня невозможно принять. Гнилой душе место на помойке. По крайней мере, так сказала она. Её слова были словно отголосками слов отца, постоянно звучащих в моей памяти. Но когда я убил её, она навеки замолчала. Она уже не могла посмеяться надо мной, не могла причинить мне боль. Её разрубленное тело лежало передо мной, а я лишь истерически смеялся, не в силах сдержаться. Я хотел, чтобы она поняла меня. Неужели я желал слишком многого? Кровь из распоротой грудной клетки заливала пол. Склонившись к трупу любимой, я коснулся её холодной щеки, мягко провёл рукой до шеи, где ещё виднелись синеватые отпечатки моих пальцев. Я душил её, долго, очень долго, пока она дёргалась в моих руках, пытаясь вырваться, а после, бросив её тело на пол, схватил топор, и в отчаянии и ярости, всадил лезвие в её грудь, слыша треск сломавшихся рёбер. Она была так прекрасна. Чёрные волосы разметались по полу, кровь ярким контрастом забрызгала её белую кожу, а торчащие из места разруба рёбра, создавали идеальное воплощение эстетики смерти. Да, умерев, она стала ещё прекраснее. Я целовал её холодные губы, пробираясь языком в неподатливый рот, ласкал ровные зубы и нёбо, наслаждаясь этим мгновением единения с ней. Впервые я мог касаться её, впервые мог любить. Её сердце, мягкое, покрытое склизкой плёнкой, было ещё горячим, когда я вынул его из распоротой грудной клетки, осторожно держа в руке. Его терпкий аромат сводил с ума, как и ощущение, что я заполучил то, о чём так давно мечтал — её сердце. Возможно, став частью меня, она смогла бы наконец понять меня? Думал я, съедая сердце, впиваясь зубами в кровоточащий орган. Только так мы могли слиться воедино и познать чувства друг друга. Я хотел оставить себе что-то на память о ней. Что-то материальное, помимо призрачных воспоминаний. Но не решился оставлять какие-то части её тела, хоть сначала мне и пришло в голову отрезать ей руку: лучше кисть — узкую, с идеальными длинными пальцами, которые я так давно мечтал поцеловать, или глаза, — чтобы её завораживающий взгляд всегда был устремлён лишь ко мне одному. Но я не настолько обезумел, чтобы оставлять настолько явные улики, потому, расчленив её тело, я заполнил ведёрко её кровью и отправился к мольберту. Рисуя портрет кровью возлюбленной, я вспоминал черты её лица, её улыбку, что некогда казалась мне нежной и доброй, и в которой сейчас я видел лишь презрительную снисходительность. Она смеялась надо мной, играла мной, игнорируя мои чувства. Она заслужила смерть от моих рук. Нанося всё новые мазки на полотно, окрашивая его алыми разводами крови, я чувствовал себя творцом, придающем форму ушедшим в небытие воспоминаниям. Куски её тела я растворил в серной кислоте, тем самым избавившись от всех улик. Возможно, мне просто повезло, но дело о её исчезновении вскоре закрыли, так и не отыскав убийцу. Я не жалею о сделанном. Она причинила мне боль, плюнула в самую душу, и я отомстил ей за это. Но в то же время понимаю, что убил её, поддавшись вспыхнувшим во мне эмоциям. Это не было разумным решением, а лишь глупым импульсом, совершённым в истерическом припадке. Как бы иронично и противоречиво это не прозвучало, но хоть я и не раскаиваюсь за этот поступок, всё равно считаю, что его нельзя ничем оправдать. Мой разум в который раз сталкивается в противостоянии с чувствами, но эта вечная схватка как всегда заканчивается в ничью. Но именно после этого убийства я понял, что моя психика окончательно разрушена. Я не могу контролировать себя. Когда я думаю о тебе, Шэрри, мне становится страшно. Я не хочу повторить прежнюю ошибку, не хочу причинить тебе вред. Я боюсь… боюсь, что однажды просто убью тебя. Если ты отвергнешь меня, я не вынесу этого, и тогда снова могу оступиться. Это единственная причина, почему я до сих пор не сделал ни единого шага к сближению с тобой. А ведь много раз мечтал пригласить тебя в кино или кафе, да куда угодно, лишь бы только стать хоть немного ближе. Всё, что я могу — наблюдать за тобой, следовать повсюду, словно тень, и любоваться тобой через объектив камеры, фотографировать тебя, пока ты не видишь, и хранить у себя эти снимки, как бесценное сокровище. И хоть я не могу позволить себе проявить инициативу, точно также мне невыносима мысль, что ты можешь полюбить кого-то ещё. Если это случится, я убью этого человека. Я хочу защитить тебя от себя самого, ведь, знаешь, наверное именно я представляю для тебя наибольшую угрозу. И сейчас, наблюдая за тобой через затемнённое стекло своего старого потрёпанного автомобиля, который давно пора сменить на машину получше, но к сожалению моя зарплата простого кассира не даёт пока такой возможности, — я испытываю некоторое беспокойство. Уже который раз за эти два месяца ты приходишь в госпиталь и, сам не знаю, почему, но мне кажется это странным. Хотя, возможно, здесь работает кто-то из твоих друзей, вот ты и приходишь навестить этого человека, и моя тревога — лишь порождение слепой паранойи. И всё же мне стоит быть внимательнее, иначе могу упустить какие-то важные детали, подумал я, решив узнать причину твоих посещений этого госпиталя. Сегодня ты одна и рядом с тобой нет того богатого ублюдка, о котором я уже раздобыл некоторую информацию. Джеймс Хендерсон — обычный бизнесмен, зарабатывающий на продаже недвижимости, примерный семьянин, в общем человек с хорошей репутацией и кучей денег в кармане. Но всем известно, что под оболочкой законопослушного гражданина чаще всего скрывается последняя мразь, тем более если речь идёт о богатых людях. Не удивлюсь, если этот Джеймс окажется замешан в наркоторговле, в каких-то махинациях, или ещё в чём похлеще. Но я до сих пор не нашёл ничего, что объяснило бы твою связь с ним. Может, он и правда твой тайный любовник?.. Не успеваю додумать до конца эту мысль, как ты выходишь из больницы. Ты выглядишь печальной, лицо бледнее, чем обычно, плечи опущены, а губы сжаты в тонкую полоску. Пустым взглядом смотришь в пол, не замечая ничего вокруг. Впервые я вижу тебя такой, и от этого страх за тебя становится лишь сильнее. Мне нельзя сближаться с тобой, нельзя сокращать установленную дистанцию, спасающую нас обоих, не давая шагнуть к краю пропасти, но я не могу сдержать глупый порыв, поспешно выхожу из машины и подхожу к тебе, делая вид, что проходил мимо, создавая видимость случайной встречи. — Брайан? — удивлённо смотришь на меня, а я лишь неловко улыбаюсь. — Не ожидал тебя здесь встретить, — я давно научился правдоподобно врать, потому мои слова звучат легко и непринуждённо. Ты киваешь в ответ, и когда я предлагаю подвезти тебя до дома, не возражая садишься в мою машину. — Ты тоже приходил сюда кого-то навестить? — спрашиваешь, с интересом глядя на меня. — Да, мой друг заболел, вот и решил прийти с ним повидаться. — Какое совпадение, — ты смеёшься, прикрывая тонкой ладонью губы, — а я как раз заходила сюда к подруге, у неё вчера была операция. Похоже, по умению лгать мы равны с тобой, Шэрри. Если бы я не следил за тобой на протяжении этих двух месяцев, то запросто повёлся бы на эту ложь. Но если спрошу, зачем тогда ты приходила сюда неделю назад и ещё несколько раз до этого, у тебя возникнут лишние подозрения, потому я молчу, принимая условия игры. Как бы сильно мне не хотелось узнать, откуда в твоих глазах было столько боли, когда я увидел тебя сегодня, я не имею права спрашивать об этом. Всем людям есть что скрывать, все несут груз своих страданий, но, знаешь, Шэрри, я бы очень хотел разделить с тобой эту ношу, если бы ты позволила мне. Впервые ты рядом со мной не в стенах психологической клиники, не в маленьком уютном кабинете, а здесь, в моей машине, и я чувствую, как последняя грань наших формальных отношений стирается. Больше нет психолога и пациента. Нет врача и больного. Есть только ты и я. Два человека, две личности, две вселенные. Да, человека вполне можно сравнить с космосом — безграничным, таящим в себе миллионы загадок. Я хочу разгадать тебя, но, как бы эгоистично это ни было, я также хочу, чтобы и ты желала раскрыть вселенную моей души. Пока мы едем, разговор завязывается сам собой. Мы говорим о совершенно нейтральных вещах, не желая затрагивать нечто действительно важное. И ты даже не спрашиваешь, откуда я знаю твой адрес, в то время, как ты его не сообщала, когда мы подъезжаем к твоему дому. — Спасибо, что подвёз. Увидимся завтра, — улыбаешься ты, и я с трепетом вспоминаю, что как раз завтра будет вторник.