Безмолвный крик

В тот день было очень жарко. Изнемогая от летнего зноя, я жадно глотала газировку, жалея, что не купила обычную воду — она куда лучше спасала от жажды. Неспешно гуляя по улице провинциального городка, куда мы с матерью приехали погостить у её родственников, я ненароком забрела в рощу. В тени густой листвы могучих дубов было так прохладно, что хотелось сесть прямо под одним из деревьев и сладко вздремнуть: сказывалась бессонная ночь, проведённая за чтением интересного триллера. Ещё с детства я любила такие книги. Наверное, это странно, учитывая, что обычно девочки предпочитают романтические истории — меня же всегда тянуло к триллерам, ужасам и качественным детективам. Прогуливаясь, я размышляла о том, что эта роща может стать неплохим местом для убийства или захоронения трупа. Тихо рассмеявшись таким нелепым идеям, я бросила взгляд вперёд и заметила грязный, давно выброшенный владельцами автомобиль. Признаться, даже сейчас я представить не могу, почему он вообще там оказался. Почему его не отвезли на свалку, а оставили прямо в роще? Но моё удивление быстро сменилось любопытством, и я поспешила рассмотреть машину поближе. Забравшись в помятый автомобиль, похожий на большой кусок металлолома, с разбитыми фарами и стёклами, я присвистнула себе под нос, увидев, что внутри он выглядел вполне прилично. В машине остались только задние сидения, а на месте, где когда-то располагались передние, был расстелен коврик, уже изрядно запачканный и протоптанный. Сам же автомобиль изнутри был аккуратно вычищен. Напротив заднего сидения сидел маленький мальчик на вид примерно шести лет, и с чем-то возился, но я стояла сзади него и не видела, что он делал. Наверное, мальчишка использовал эту машину, как свой шалаш, а я вот так без спросу зашла на его территорию, подумала я, на миг почувствовав неловкость. Я уже думала уйти, как неожиданно заметила окровавленный нож в руках пацанёнка и услышала тихий писк. Судорожный вздох сорвался с губ, когда я подошла ближе. Мальчик медленно вспарывал крысе живот, удерживая её бьющееся в агонии тельце другой рукой. Крыса отчаянно пищала, тщетно пытаясь вырваться, пока лезвие ножа копошилось в ней. Намотав на лезвие её кишки, мальчик резко вырвал их и стряхнул с ножа. Внутренности с тихим шлепком упали на пол. Я поморщилась в отвращении. Мне было двенадцать, и, наверное, для своего возраста я была слишком глупа, потому не почувствовала ни страха, ни злости, хотя сейчас, спустя столько лет, я жалею, что не проучила мелкого хулигана. Вместо этого я подошла к нему, заметив, как мальчишка дёрнулся от неожиданности, только в этот миг обратив на меня внимание, и спросила: — Зачем ты это делаешь? Мне и правда было любопытно. Интерес смешивался с брезгливым омерзением при виде распотрошённого трупа крысы. Мальчик опустил голову, а после криво улыбнулся и посмотрел мне в глаза. От его пристального взгляда я застыла, ощутив тревогу. Никогда не видела у детей таких глаз. Таких холодных. Пустых, как у мертвеца. — Это успокаивает, — ответил он, крепче сжав в ладони рукоять запачканного кровью ножа. Длинные, давно не мытые чёрные пряди волос упали на его миловидное лицо. — Дурень! — Я дала ему подзатыльник, и лишь тогда увидела проблески нормальности и такого естественного для детей удивления в его реакции. — Есть способы и получше, знаешь ли! — Ты никому не расскажешь? — вдруг взволнованно спросил он. Заметив его потрёпанную, в некоторых местах порванную одежду и несколько кровоточащих ссадин на ногах, я вдруг почувствовала жалость к этому глупому малолетнему садисту, и вместо того, чтобы хорошенько отругать, лишь погладила по голове, взъерошив волосы. — Сохраню в тайне с условием, что ты больше никогда не станешь делать подобного, — улыбнулась я, и вытащив из кармана несколько карамелек, протянула их ему, — вкусная еда успокаивает лучше любых расчленений. Мальчик смущённо улыбнулся, тихо пробормотав: «спасибо». Как странно. Я не понимала, как столь невинное, робкое создание могло быть способно на такие зверские поступки? Что может чувствовать шестилетний ребёнок, убивая животное? Но это всё, что я помню о той короткой встрече, не продлившейся и двадцати минут.

***

— Мы делаем всё возможное, — в который раз говорит доктор Гордон. И эта фраза по своей сути напоминает столь раздражающую, многообещающую ложь на подобие: «Мы Вам перезвоним» — при заведомом отказе на собеседовании. Эти шаблонные реплики — обычные отговорки людей, не способных дать точный ответ, но вынужденных проявлять вежливость и лживое участие, как того требуют правила хорошего тона. Палата пропитана неприятным запахом лекарств и хлорки, идеально сочетающимися с этой давящей на глаза белизной стен. Занавески слегка колышутся от прохладного ветерка, проникающего сюда из открытой форточки. Мистер Гордон покидает палату, оставляя меня наедине с матерью. В запасе минут двадцать, не более, но, впрочем, мне и не хочется здесь дольше находиться. Поставив в вазу мамины любимые белые лилии, своим благоуханием разбавляющие затхлый запах этого помещения, я устраиваюсь на деревянном стуле напротив кровати. Худое, почти иссохшее бледное тело укрыто тёплым одеялом. Мама видит сладкие сны, покоясь в мирном царстве Морфея, и эти сны держат её одной ногой в могиле, затягивая всё глубже в сырую землю. Даже сейчас мне страшно смотреть на неё. Третья стадия. Атоническая кома. При этой стадии можно и не надеяться на благополучный исход. — Давно не виделись, мам. — На губах сама собой появляется привычная улыбка — эта дежурная маска жизнелюбия давно срослась с моим лицом, потому я продолжаю улыбаться, хоть сейчас в этом и нет необходимости. Рассказывая о событиях последних дней, я задаюсь лишь одним вопросом: какой смысл говорить с тем, кто не может ответить? Лишь неисправимые мечтатели могут верить, что эти беседы и внимание неожиданно заставят мертвеца вернуться с того света, якобы услышав зов родного человека. Жаль лишь, что я давно разучилась мечтать. Но положив ладонь на холодную, бездвижную руку матери, я не перестаю говорить: о работе, о повседневных мелочах, и о том, как с каждым днём ожидания мои силы иссякают. В последнее время всё чаще тянет выпить, но если поддамся соблазну, точно скачусь до алкоголизма, а этого нельзя допустить. Но рюмка виски на ночь ведь ещё не считается алкоголизмом, правда? Как же просто было бы сбежать от реальности с помощью алкоголя или наркотиков. Раньше я презирала людей, опускающихся до подобного, и лишь теперь поняла, что любого может постигнуть такая участь. Проблемы ломают людей. Но сейчас я не имею права окончательно сломаться, так что ни о какой выпивке или тем более наркотиках не может быть и речи. Я должна жить. Должна, даже если всё во мне противится этому долгу. Такой роскоши, как смерть, я не могу себе позволить. Если убью себя, это будет безответственно с моей стороны. Покидая больницу, уже у ворот, достаю телефон, настойчивой трелью звонка бьющий по нервам и, глянув на экран, испытываю мимолётное желание разбить этот чёртов мобильный, но, разумеется, сдерживаю сей глупый порыв. Несколько пропущенных вызовов от Джеймса. Видимо, хочет назначить очередное свидание, хорошо бы только вновь не пригласил своих приятелей. При мысли о последней встрече с ним, чувствую, как к горлу подступает тошнота. Даже вспоминать не хочется ту ночь. Провонявшая табаком комната, потные руки Хэндерсона и двух его знакомых, шарящие по телу, похотливые взгляды трёх пар глаз, устремлённых ко мне, омерзительный вкус спермы, избавиться от которого удалось лишь тщательно прополоскав рот несколько раз подряд. Унижение. Никогда прежде я не ощущала его так остро. Чёртов выродок кажется совсем свихнулся, потянуло на эксперименты ко старости лет. «Разве я держу тебя? Ты можешь уйти, когда захочешь,» — ухмылялся он после. Как же удобен такого рода шантаж. Когда знаешь, что кто-то зависит от тебя, можно делать с этим человеком что угодно, всё равно он не сможет ничего противопоставить. Впервые я не смогла держать себя в руках. Впервые злость, по силе равная атомной бомбе, разрывала меня на части. Впервые мне хотелось убить его. Но лишь опустошение и бессильные слёзы остались от той вспышки гнева. Дома меня встречает тишина. Иногда я размышляю о том, каково это, когда кто-то встречает тебя после работы, и уже на пороге квартиры ощущается приятный аромат готового ужина, доносящийся с кухни. В семейной идиллии есть своя прелесть, которую мне не суждено познать. Детей я в любом случае не планирую заводить: лишние хлопоты мне ни к чему, да и этот мир настолько прогнил, что незачем впускать в него новые жизни. Но вот жить с любимым человеком, одним единственным, тем, кто всегда поймёт и утешит, наверное не так уж и плохо. Лёгкая тревога проходит по нервам, заставив застыть в оцепенении, когда я захожу в комнату. Что-то не так, но что же?.. Все предметы лежат также, как обычно, на тех же местах, где я оставляла их с утра. Ничего подозрительного, разве что занавески несколько скошены, при том, что я несколько раз в день поправляю их так, чтобы висели ровно: это один из моих ежедневных ритуалов — дурных привычек, больше напоминающих развивающееся обсессивно-компульсивное расстройство. Проверяю, на месте ли деньги и документы, и убедившись, что ничего не пропало, успокаиваюсь. В помещении витает едва уловимый знакомый аромат одеколона. Губы расползаются в ухмылке, и я с трудом сдерживаю смех. Этот запах — освежающий, с примесью чего-то цитрусового, — я ни с чем не спутаю. Вот уж не думала, что ты зайдёшь так далеко, Брайан. В последнее время я не могла избавиться от чувства, что за мной пристально наблюдают. Но когда узнала, что это ты, тревога рассеялась, сменившись смешанными эмоциями: злая ирония, легкое раздражение, любопытство, азарт, благодарность и… надежда? Сначала ты следил за мной, теперь забираешься в мой дом. Неужели я и впрямь представляю для тебя такой интерес? Это пристальное внимание мне даже льстит. Должна отдать тебе должное, Брайан, давно меня никто так не удивлял. Но всё же тебе следовало лучше скрыть следы своего пребывания в моей квартире. Вероятно, ты впервые вытворяешь подобное, потому и облажался слегка. Что ж, с кем не бывает? А ведь проникновение в чужой дом без ведома хозяина — это серьёзное преступление, но, полагаю, тебя это мало волнует. Я могу прямо сейчас пойти в полицию или же обсудить с тобой случившееся на следующем сеансе, но не стану этого делать. Впервые кто-то так настойчиво изучает меня, словно некое невиданное сокровище, и, знаешь, это весьма приятно, хоть и вызывает ледяную дрожь по всему телу, сковывая движения, стоит лишь совершенно случайно заметить камеру слежения, установленную между двумя шкафами, неподалёку от серванта, в ящик которого я заглянула проверить наличие документов. Как ты поступишь, если я дам понять, что знаю о камерах? Мне так хочется увидеть твоё удивлённое лицо и растерянность в твоих, обычно таких холодных и тёмных, словно глубины океана, глазах. Я хочу застать тебя врасплох. Хочу узнать, насколько далеко ты сможешь зайти ради меня. Но пока что я подыграю тебе и подожду других действий с твоей стороны. Ты же парень, так давай, прояви инициативу, так ведь в обществе принято? Я чувствую твой взгляд, насквозь пронзающий меня сквозь объектив камеры. Как жаль, что сейчас не могу увидеть отблесков безумия, пляшущих в глубине твоих глаз, когда я, устраиваясь удобнее на диване, касаюсь себя. Одна лишь мысль о том, что ты смотришь на меня, заставляет кровь в венах кипеть. Ирония. От понимания всей нелепости ситуации. Во мне ты ищешь то, чего никогда не найдёшь. Бессмысленно искать свет в беспроглядной темноте. Тебе хочу отдать я толику тепла, если во мне оно ещё осталось, но могу подарить лишь боль. Знаешь, ещё с момента нашей первой встречи на сеансе, меня не покидает ощущение дежа вю. Иногда мне кажется, что мы уже встречались с тобой. Когда-то очень давно. Так давно, что вся память об этом выветрилась из моей головы. Скольжу ладонью по внутренней стороне бедра, запускаю руку под полы халата. Ты чувствуешь всё, что я могу тебе этим показать. И мне хочется смеяться, стоит представить твоё смущённое лицо. Раздражение. Ты копался в моей жизни. Без спросу влез в мой дом, и также беспардонно забрался в мои мысли. Жестокий и невинный — парадоксальное сочетание. Ты не похож на Джеймса и подобных ему, в твоих чувствах нет пошлости, нет грязи, вызывающей лишь омерзение. Но эти чувства, какими бы кристально чистыми они ни были, в результате приводят к разрушению. Абсолютная любовь, граничащая с одержимостью. Прекрасные мотивы, ведущие к преступлению. Люби меня. Я хочу, чтобы ты думал обо мне. Хочу, чтобы был одержим мной. Хочу, чтобы ты зависел от меня. Лишь тогда ты не уйдёшь, узнав всё обо мне. Смотри на меня, и не смей отводить взгляда. Я знаю, ты и сейчас смотришь через экран монитора, всем сердцем мечтая коснуться меня. Ты желаешь меня. Это прерывистой пульсацией бьёт в голову — возбуждает. Любопытство — наивное и глупое, как у ребёнка, развлечения ради тянущего пальцы к розетке. Впервые я испытываю к кому-то такой интерес, словно нашла необычную игрушку, достойную внимания, и мне хочется разобрать её на части, узнать, что на самом деле она представляет из себя. Я хочу вскрыть твою душу. Азарт, огнём проходящий по венам. Опасность, манящая своей остротой. Забавно. За всю жизнь я ни разу не занималась сексом по собственному желанию, воспринимая интим, как неприятную обязанность. И всё же, каково это — спать с тем, к кому и правда испытываешь страсть? Закрыв глаза, глубже погружаю пальцы внутрь влажного лона, лаская себя, представляя твои изящные бледные руки, касающиеся моего тела, сжимающие в крепких объятиях. Представляя твои длинные волосы, рассыпавшиеся по худым плечам. Ты тихо прошепчешь моё имя, словно молитву, преклонишься к моим ногам и трепетно коснешься губами колена. Я — всё, что есть у тебя. Я — всё, что нужно тебе. Поцелуй же меня — грубо, страстно пробираясь языком в мой рот. Пусть твоя одержимость всего лишь порождение болезни, но сейчас я нуждаюсь в ней. Ты первый, кто увидел во мне личность. Первый, кто смотрел на меня с восхищением, почти поклонением. Этот взгляд я никогда не забуду. Прикоснись же ко мне. Отдайся всецело во власть своих бурных чувств. Сбитое сердцебиение. Голова идёт ходуном. Мне не хватает воздуха. Плечи учащённо вздымаются от резких вдохов. Пальцы сильнее, рваными рывками движутся внутри. До изнеможения. До несдержанного стона, сорвавшегося с губ, когда волна наслаждения целиком накрыла собой, оставляя после лишь усталость.

***

Сколько сил нужно потратить, чтобы обрести счастье? Сколько лет ждать окончания чёрной полосы, в надежде, что и белая когда-нибудь наступит? На протяжении нескольких лет я верила, что однажды это действительно случится. Ведь, если бороться изо всех сил, рано или поздно можно одержать победу — это будет справедливым вознаграждением за пролитые слёзы и дни скитаний в темноте. Я правда верила в это. Наивная идиотка! — Мне очень жаль. Это случилось так неожиданно… — растерянно лепетал доктор Гордон, потирая вспотевшие ладони о полы больничного халата. Застыв в оцепенении, я молча смотрела на мёртвое тело, укрытое простынёй. — Позавчера она впала в четвёртую степень комы, и сегодня утром… умерла. Не помню, говорила ли я что-то, отвечала ли внятно на его вопросы. Всё, что происходило после — как в тумане. Очнулась я, уже стоя посреди улицы. Из сумочки доносился настойчивый звонок телефона. — Алло, — хрипло пробормотала, подняв трубку. Голова всё ещё кружилась, и я прислонилась к стене ближайшего здания, чтобы не упасть. — Шэрри, это я, — прозвучал из трубки голос мистера Хендерсона, — мы можем сейчас встретиться? Теперь не было никакого смысла продолжать встречаться с ним. Мертвецам деньги ни к чему. Всё, что я делала до этого момента, было бессмысленным. Все мои старания оказались тщетны. И ради чего, спрашивается, я заставляла себя трахаться с этим ублюдком?! Хотелось смеяться. Хотелось плакать. Хотелось разбить к чертям собачьим кому-нибудь морду и орать так долго, пока горло не охрипнет. Но вместо этого, я достала из почти опустевшей пачки сигарету и судорожно затянулась, как только окончила разговор с Джеймсом. Отправляясь на условленную встречу, я окончательно решила порвать с ним все отношения. Думая лишь об этом, я всеми силами старалась выкинуть из головы мысли о смерти матери. Хотя бы сейчас, хотя бы на время, я не хочу об этом думать, иначе точно сорвусь. Джеймс ждал меня на месте встречи, в недорогом уютном кафе. Сев за столик напротив него, я заказала себе чашку кофе. — Она умерла, — сообщила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Знаю, — ответил Хендерсон, — соболезную, — коротко произнёс он дежурную фразу, сочащуюся откровенным равнодушием. — Джеймс, я тоже хотела поговорить с тобой. Я хочу прекратить нашу «дружбу». — Как давно я мечтала сказать ему это, мечтала увидеть досаду на его лице. Вот только не при таких обстоятельствах надеялась сообщить ему своё решение. — Напрасно, Шэрри, — он усмехнулся, и достав из кейса стопку бумаг, положил их на стол передо мной. — Это… — нерешительно взяв в руки один из документов и прочитав содержимое, я почувствовала, как пальцы дрожат и дыхание срывается. Лист бумаги выпал из моих рук и с тихим шелестом приземлился на стол. — Счета за лечение твоей матери, — с издевательским спокойствием изрёк он. — На протяжении пяти лет именно я оплачивал её содержание в госпитале. А оборудование у них весьма дорогое. На наших свиданиях ты возвращала мне долги. Сейчас половина долгов погашена, но половину тебе ещё предстоит мне выплатить. — Чего ты хочешь? — голос предательски дрогнул. — Получить свои деньги, — сухо ответил он, — и мне плевать, как ты достанешь эту сумму. Но замечу, что куда быстрее ты расплатишься, если мы продолжим «дружить», в противном случае у тебя с твоей зарплатой уйдёт где-то семь лет на выплату долга. Земля уходит из-под ног, уже который раз я ощущаю это. Зыбкие пески затягивают в бездну, погребая заживо, просачиваясь в глотку, не давая дышать. Эхо его слов звучало в голове, рваным ритмом било в висках острой болью, и даже вернувшись домой, я не могла избавиться от этого чувства. Брайан, хотя бы сейчас не смотри на меня через объектив камеры. Я не вынесу твоего взгляда. Не сдержу крика о помощи, и тогда ты ведь придёшь меня спасти, правда? Придумаешь нелепую ложь о том, как узнал мой адрес или честно признаешься, что следил за мной? Я хочу позвать тебя. Хочу, чтобы ты пришёл. Но лишь продолжаю мысленно снова и снова повторять твоё имя. В ванной нет камер — я проверяла. Здесь я могу побыть одна, без твоей пристальной слежки. Здесь, глядя в зеркало, наблюдая в отражении измождённое, усталое лицо с потёкшей тушью, серыми разводами украсившей бледные щёки. Губы кривятся в безумной улыбке, и я смеюсь, запрокинув голову, а после с размаху разбиваю зеркало. Стекло со звоном осыпается на пол. Подобрав самый большой осколок, сжимаю его в ладони, и прислоняю остриём к горлу. Стоит лишь сильнее прижать, не сдерживаясь, отринув страх, и стекло погрузится в мою шею. Тогда всё закончится. Осколок оставляет лёгкий порез на шее, и я не нахожу в себе решимости закончить задуманное. Боже, какая же я трусиха! Эй, Брайан, не уверена, приходилось ли тебе раньше делать подобное, хоть порой ко мне и закрадывались подозрения, но ты ведь сделаешь всё ради меня, правда? Ответь мне, Брайан… … сможешь ли ты убить меня?