Проект "Надежда"

Местному светилу Гелиосу, которое, на взгляд Гая, ничем не отличалось от оставшегося в неведомой дали Солнца, оставалось ещё пара часов до появления. Гисборн вышел на балкон, вынесенный далеко за пределы его пещерного дома. Целая терраса, уставленная Мэг кадками с привезёнными с Земли цветами и плодовыми растениями, с затерявшимися между ними уютными лежанками, креслами и ручейком, текущим по специально выложенному разноцветными камешками ложу. В такие часы Гай любил вспоминать Англию и то, как он из кожи лез вон, выполняя глупые и жестокие поручения Вейзи и короля Джона в надежде, что те отблагодарят его, подарив захудалую деревеньку с сотней измученных голодом и тяжёлым трудом крестьян. А здесь… Всё, что охватывал взгляд на западе и востоке, широкая полоса горного склона, обращённого на север — это всё была его земля. Тысячи акров, из них только шестая часть обрабатывается — на большее не хватает рабочих рук — крестьян в этом мире просто нет. Впрочем, это не страшно — подрастают дети, а леди Дайна с друзьями там, за горным хребтом, делает на своём заводе новые механизмы, которые помогут освоить всё. Правда, оставлять этот надел придётся дочери — сын бредит другой землёй. Когда на первую годовщину прилёта, названную Днём «Надежды», леди Дайна предложила всем желающим взять себе любые открытые за год земли, Гисборну понравился остров далеко на юге. Размером и очертаниями он походил на Британию, оставленную в прошлом и в другом мире, и Гай записал его за собой. Там было гораздо прохладнее, чем здесь, рядом с местом приземления, на юге острова зимой даже выпадал снег, но, судя по снимкам со спутников, это была прекрасная страна. К тому же, по этим же снимкам геолог МакАлистер понял, что в недрах острова запрятаны какие-то неведомые богатства, от которых у Роджера почти наяву слюни потекли. Вот только добраться до неё при жизни Гай не надеялся, но твёрдо верил, что сын это сможет — настойчивостью Роджер пошёл в Мэг. Впрочем, ему и здесь хватало забот. Завтра наступит день сбора лепестков, первый из четырёх безумных дней — когда на помощь ему придёт почти вся планета от мала до велика. За два коротких часа от рассвета до восхода нужно будет пройти всю плантацию рассветных цветов и обрезать с каждого соцветия четыре верхних. Обрезать аккуратно, чтобы ни тычинки, ни пестик не попали в корзину. А послезавтра — четыре следующих. На следующее утро — три, и потом тоже три. Нижние цветы не срезали — они разворачивали два своих мясистых лепестка от первого луча солнца, попавшего на них. Как две белоснежные ладони раскрывались, предъявляя миру золотую, истекающую пыльцой и нектаром серединку. Плантация наполнялась гудением местных, тяжёлых и неповоротливых шмелей и мелких пчёл, привезённых с Земли, из неведомой Гаю Сайберии. С момента раскрытия лепестки стремительно грубели и набирали горечь, использовать их было нельзя. А через девяносто дней на месте трёх последних цветков (и большинства обрезанных) поспевали мясистые горьковатые ягоды. Учёные за хребтом бились над тем, чтобы сделать эти ягоды повкуснее, но у них пока получалось не очень, а Гай и не стремился их использовать. В дни созревания ягод его плантацию наполняли мелкие крылатые динозавры, а-птериксы, как назвала их Юкико. Они галдели, дрались, немного ломали ветки — не без этого. Но зато бесплатно удобряли плантацию и уничтожали расплодившихся за лето змей, слизняков и прочую мелкую живность. Правда, Гай подумывал о том, чтобы следующие делянки засаживать так, чтобы цветы расцветали в разное время. Или хотя бы два-три раза за местный длинный, пятнадцатимесячный год. Гисборн никогда не думал, что месяцы, дни, недели — всё это и на Земле было придумано и рассчитано людьми. И что какие-то римские императоры запросто, по собственной прихоти, добавляли и отнимали дни в месяцах. В этом мире не было Луны, не к чему было привязывать начало и конец недели, месяца, года. Поэтому началом года решили считать самые короткие, холодные и дождливые дни — их оказалось аж четыре, не входящих ни в один месяц и ставших временем праздника в долине за горами. Вечное новолуние в небе нервировало первые годы. Зато здесь было такое немыслимое количество звёзд, что по ночам вполне можно было обходиться без фонаря. Сутки тоже были немного длиннее, и это оказалось даже удобнее, чем на Земле. Год поделили на пятнадцать тридцатидневных месяцев, которым присвоили неуклюжие латинские названия, но Гай их называл по-земному, только к некоторым весенним и летним добавлял номера. Сейчас, например, заканчивался второй май, а с завтрашнего дня начинался первый июнь. В первый день июня десятки людей выйдут на его плантацию, чтобы безо всякой платы помочь ему с урожаем. И это тоже отличалось от привычного порядка, но Гай не возражал. Лепестки пойдут в давильные чаны, вглубь горы, состоящей, как пчелиные соты, из пещер — больших и маленьких. Там Гисборн разместил свою винокурню — давильню с водяным прессом, бродильные чаны и винные погреба с бочками, выдолбленными из разных сортов древовидных папоротников. Ближе к поверхности Мэг оборудовала несколько соединённых вместе пещер в уютное гнёздышко, люди помогли достроить стены, где их не хватало, и убрать скальные перегородки там, где они были лишние. В этом доме никогда не было жарко, хотя и холодно в нём тоже не было — при желании всегда можно было затопить камин, благо, хвороста с плантации было достаточно. Гисборн хотел было назвать свою землю Ноттингемом, но Гай Хантингтон успел раньше, теперь Ноттингем был с другой стороны горного хребта, куда и переселилось подавляющее большинство беглецов с Земли. По эту сторону, практически на границе обжитых земель остались только Гай с Мэг, Алан с Матильдой и Робин Локсли. Гай взял себе землю от Уступа, делящего горный склон пополам, до подножия, Э’Дейл от Уступа до вершин, а Робин остался у подножия, благоразумно разместив свой дом на крутом взгорке. В общем-то, Гуду принадлежала вся земля к северу от хребта, просто он пока сам не определился, где же заканчивается его Локсли — никто не сомневался, что назовёт он её именно так. Уступ, след давнего катаклизма, не принадлежал никому — на нём построили школу для старших классов, дома учителей, колледжи для учеников, бассейн и спортивный зал. Гай поначалу не мог понять, что это такое — спорт, но потом пристрастился вечерами играть с учителями и Аланом в баскетбол. Гуд тоже иногда к ним присоединялся, хотя для этого ему приходилось преодолевать четыре мили горного склона и ещё две по Уступу. Недавно он впервые приехал на игру на своём четырёхметровом «мерине» Блэки, и Росс долго подшучивал над лентяем, который ради того, чтобы ноги не утруждать, научил игуанодона карабкаться по скалам. Сейчас дом Кавендишей пустовал — Юкико увезли удалять имплант, и Росс с детьми поехал с нею. С учениками остались всего трое учителей — принимать экзамены и дожидаться родителей, которые по извилистой пещерной дороге под хребтом приедут забирать своих отпрысков на каникулы. Все они — ученики, учителя, успевшие добраться родители, — завтра до рассвета вооружатся специальными секаторами и пойдут вдоль рядов рассветных цветов. А потом их нужно будет накормить, устроить отдыхать. На четыре дня пограничное поселение превратится в шумный городок, полный смеха и радостных восклицаний. На последний вечер жена запланировала карнавал, и Гай с удовольствием наблюдал за её суетой. Ему нравилась такая Мэг — сосредоточенная, энергичная, с блокнотом и карандашом, куда она что-то записывала, сдувая со лба непокорный медный локон. Нравилась радостная Мэг, с удовольствием наблюдающая, как орда сборщиков лепестков поглощает её многочисленные яства — один-единственный муж и двое детей не давали её кулинарному таланту развернуться в полной мере. Нравилась Мэг яростная, с раскрасневшимися щеками и глазами, потемневшими до грозовой синевы от ревности. Не то, чтобы Гая так уж тянуло изменять жене или он не мог устоять перед любой появившейся на горизонте юбкой, но его редкие походы налево в дни сбора лепестков помогали ему увериться, что до старости ещё далеко, а его жена по-прежнему самая красивая и горячая женщина этой земли. Но пока Мэг ещё оставалось два часа самого сладкого предутреннего сна. А Гаю часто не спалось накануне сбора. Он не знал волнение ли это или всё же сказываются прожитые годы. Пятьдесят — увы, не тридцать. И хотя он по-прежнему чувствовал себя молодым и полным сил, что намеревался доказать себе в очередной раз, спать почему-то стал меньше. Гай поднял голову и вгляделся в пустошь, где сквозь предутреннюю дымку едва угадывалось чёрное выжженное пятно места приземления. Три года назад Земля вдруг вспомнила про своих беглецов. Но на этот раз прилетели какие-то неведомые «русские». Гай не помнил в своём времени ни такого народа, ни такой страны, но за тысячелетие там изменилось очень многое, разве что люди остались прежними, что снаружи, что внутри. Русские сели ровно на то место, где стояла «Надежда», и вели дела с леди Дайной Хантингтон. Они посетили винокурню Гая, попробовали сок рассветных цветов и бурно выразили восторг на английском с неприятным металлическим акцентом. Они были как-то медленно-напористы, и Гай сам не понял, как заключил с ними договор практически на весь урожай будущего года. Ровно через земной год они снова прилетели, привезли какие-то механизмы для заводов леди Дайны. Деньги на Авалоне пока были не в ходу, и Гисборн за урожай вина получил два лёгких трактора с двигателями на спирту, с которыми возился его сын Роджер. Небольшие машинки на широких колёсах, которые почти не продавливали почву, ведь она на склоне и так еле держалась, сильно облегчили их труд. Да и в школу за две мили (три километра — перевёл Гай для тренировки) на тракторе ездить было удобнее. Тем более, что с прошлого года туда пошла и Гислейн, которой тогда как раз исполнилось одиннадцать. Теперь Гай всерьёз подумывал о расширении плантации, благо, места было вдоволь. Место было, а вот рук для сбора лепестков — нет. Если бы леди Дайна придумала такой секатор, который мог сам, без помощи человека, так же точно и бережно срезать лепестки, не допуская попадания в корзину горьких тычинок, Гисборн бы, наверное, каждый год присылал ей бочку вина нового урожая. Нет, две бочки, решил Гай.