Проект "Надежда"

Гисборн бросил последний взгляд на плантацию, и застыл на месте. Вон то белое пятно — его не должно быть между кустами с тёмными, почти чёрными листьями. Он бесшумно прошёл через спящий дом, пересёк Уступ и скользнул в прохладный полумрак плантации, прислушиваясь к чужаку. Тот не двигался с места, только спокойно дышал и чем-то легонько поскрипывал. Гай вышел из кустов прямо за спиной нарушителя, и едва не чертыхнулся от разочарования. Как он мог забыть о гостье? Джулия Мюррей, биолог, журналист и какая-то там активистка, прилетевшая изучать новый мир. Неделю назад, в свой третий прилёт русские привезли с собой эту особу, оставили её у леди Дайны, а она вчера заявилась сюда, чтобы наблюдать за сбором лепестков. И вот теперь глядела на него снизу вверх перепуганными серо-голубыми глазами, едва удерживаясь на шатком раскладном стульчике и прижимая к груди блокнот. — Прошу прощения, мисс Мюррей, я не хотел вас напугать, — склонил голову Гай. Хотя чего греха таить — именно напугать непрошенного гостя он и намеревался. Уже семнадцать лет у Гисборна не было врагов среди людей, но недоверие к незнакомцам и желание контролировать на своей земле всё и вся оказались неистребимы. — Это вы меня извините, — женщина успокоилась, заправила за ухо светло-каштановый локон и улыбнулась. — Я никак не могу привыкнуть к вашим двадцатишестичасовым суткам. В шесть вечера я уже варёная курица, зато в три утра сна ни в одном глазу. А девица-то ничего, машинально отметил Гай. Высокая, фигуристая, хотя и слишком худощава на его вкус. Пышные волосы собраны в мягкий узел на затылке, но из него выбралось уже столько кудряшек, что считать это причёской не получится. Глубоко посаженные серые глаза глядят внимательно и доброжелательно — никто из «иновременщиков» за много лет не научился так смотреть, а вот знакомые Гисборна из этого времени, имеют точно такой доверчивый взгляд. Аккуратный, хотя и отнюдь не короткий нос, острые скулы, тонкие, немного слишком тонкие губы, но правильной формы — к ним невольно тянешься попробовать на вкус. Гисборн моргнул и решил не гнать коней, тем более, что их он ещё не завёл. — Ничего, это дело привычки. Вы рисуете? Не покажете работу? — Это всего лишь набросок бутонов и листьев, — Джулия смутилась, на скулах выступили пятна слабого румянца. Кожа у неё была такой же белой, как у Мэг, и Гай быстро облизнул губы. Она развернула блокнот рисунком к нему. Действительно, ничего особенного — карандашный набросок. — Очень красиво, — фальшиво похвалил Гай и, видя, как румянец перетекает на нежную шею, решил развить успех. — Вы настоящий художник — вам удалось передать сон цветков перед восходом солнца. — Вы расточаете незаслуженные комплименты, мистер Гисборн. Неужели вам что-то от меня нужно? Гай испугался — как бы рыбка не сорвалась. — Ну что вы! Может, всё дело в том, что я ничего не понимаю в искусстве, особенно современном. Или в этом сиреневом свете перед восходом солнца? — он попытался поймать её взгляд, и удовлетворённо выдохнул, заметив трепетание длинных, почти прозрачных, не тронутых краской ресниц. — Вообще-то, «мистер Гисборн» говорить неправильно. Верно будет сэр Гай, но для вас — просто Гай, мисс Мюррей. — Джулия, — она снова улыбнулась. — Я правильно поняла, рассветные цветы — эндемик Авалона, Гай? Гисборн знал значение слова «эндемик», Юкико объяснила, поэтому он обрадовался пути, на который свернул разговор. Нет вернее способа затащить в постель девицу, чем затеять с ней беседу о птичках и цветочках. — Да, на Земле такого растения нет. Ближайший его родственник — жасмин, но из него вина не изготовить. — Так прекрасно, что вы сохраняете эндемичные виды! Я была в Ноттингеме, это какой-то ужас. Джулия вскочила со стула и стояла напротив Гая, прижав блокнот к волнующейся груди. Гисборн бы предпочёл, чтобы она не загораживала обзор посторонними предметами, но и вид её сверкающих глаз, раскрасневшихся скул и трепещущего горла, был достаточно соблазнителен. — Они уничтожили всех ящеров в долине! Даже не подумали, что какие-то из них могут дать ответы на загадки земной эволюции! Про динозавров, местных и земных, Юкико могла трещать, не затыкаясь часами, так что теперь Гисборн чувствовал себя уверенно в теме ящеров древних и современных. — Вообще-то, местные ящеры отличаются от тех, что жили на Земле. Мы давали им названия, руководствуясь внешним сходством и перед нашими нужно ставить приставку «а», что означает «авалонский». Например, у земных игуанодонов строение задних стоп было совсем иным, чем у наших а-игуанодонов. И не сказал бы, что мы виновны в том, что некоторые динозавры исчезают с лица Авалона. Вон а-диплодоков уже лет пять не видно, а мы этих гигантов и пальцем не трогали. Тронешь такую махину, как же. Похоже, они просто сожрали в этих землях всё, что могли, а их детёнышей, наверное, пожирают хищники. И ещё, мы здесь на границе юрского и мелового периодов. Одни виды динозавров вымирают, а на смену им приходят другие, более приспособленные и совершенные, это естественный процесс. — Ещё бы динозавры не вымирали, если им приходится питаться новой, непривычной пищей, ведь в долине Ноттингема землю засеяли злаками! Это недопустимо! Семена разносятся птериксами и заражают всё большие территории, вытесняя местную растительность. Идёт неконтролируемая экспансия земной флоры. А варварское отношение к местной фауне! Несчастные летающие ящеры отстреливаются, стоит им пересечь границу горного хребта! Как хорошо, что вы, Гай, понимаете ценность аборигенных видов! Вот эта трава — она же не просто так растёт — она скрепляет почву и препятствует её размыванию! — Да, вы правы, — ошалело кивнул Гай, не понявший причину возмущения Джулии. — В первые годы я сильно намучился, пока не выпросил у дока семена газонной травы. Теперь уж если посадил куст, то уверен, что его не смоет первым же дождём, и что дождусь с него урожая. — То есть, эта трава — земная? — с ужасом посмотрела себе под ноги Джулия. — Ну да, — Гай всё ещё не понимал, что в ней плохого. — Лучшая английская полевица. Здесь же кроме хвощей и папоротника только бамбук растёт в той заболоченной лощине, а с одних папоротниковых и бамбуковых побегов сыт не будешь. Робин Локсли вон ещё пятнадцать лет назад посадил целое поле тыквы. Его игуанодоны эту тыкву жрут, а потом её семена вместе с удобрениями разносят по всей равнине. Теперь там всё до самого места приземления ею заросло, а, может, и дальше. И красиво, и игуанодонам тыква нравится — они с неё ещё быстрее растут. Они, хоть и ящеры, а быстро сообразили, что спелые тыквы слаще. Их теперь и пасти не надо — сами за оранжевым цветом кочуют. — Но ведь вы всё меняете… Из-за вас могут исчезнуть уникальные виды растений и животных… — Мисс, а без этих трав, без пшеницы и этой вашей картошки могли исчезнуть мы. Здесь нечего было бы есть, кроме динозавров да побегов бамбука. Желание залезть в брюки стоящей напротив женщине куда-то бесследно испарилось. Вместо него в душе Гая шевельнулся червячок предчувствия чего-то дурного. Перед внутренним взором промелькнули золотые волосы и песочное платье Мэриан, зловеще блеснуло в памяти широкое кольцо на её пальце. — Но как же вы летели? Я думала, вы взяли с собой запас земной пищи, достаточный для того, чтобы продержаться до перехода на питание местными растениями… — Как летели? Кашей протеиновой питались. А от неё в первый же день завыть хочется, не то, что через два месяца. Да и её было мало, едва хватало, чтобы раз в день перекусить. — Какой ужас, — Джулия прижала ладони к щекам. — Я немедленно по прилёту домой подам жалобу в Агентство астронавтики. Так бездарно организовать первый массовый перелёт, подвергнуть опасности тех людей, кто улетел завоёвывать для Америки новые территории… — Для кого завоёвывать? — Гай подобрался и едва сдерживался от того, чтобы схватить собеседницу за тощие плечи и начать трясти, пока она не скажет всё, что знает об их полёте. — Для нашей страны, Америки, — растерянность в её серых глазах грозила выплеснуться наружу и затопить весь склон. — Америка не моя страна, мисс Мюррей. Я был англичанином. А теперь я авалонец. И я не собираюсь отдавать свою землю людям, которые стреляли в меня только за то, что я родился не в то время. Джулия опустилась на стул и выставила вперёд руку, как будто защищалась. — Это какая-то путаница. Мы с вами что-то неправильно понимаем в словах друг друга. Нам говорили, что семнадцать лет назад нашим Агентством астронавтики был организован первый межзвёздный перелёт для колонизации и присоединения этой планеты. Были вгроханы огромные ресурсы налогоплательщиков, и поэтому повторить беспрецедентный полёт пока не удаётся. Но ваша планета, Новая Америка, официально признана пятьдесят первым штатом США. А что по этому поводу думаете вы, сэр Гай? И Гисборн рассказал всё, начиная с того момента, как его вытащили из подвала Ноттингема до взлёта «Надежды». Про построенный на деньги одного человека космический корабль. Про пикеты с требованием убираться в ад. Про нападение бандитов, которое они отбивали всю ночь, а им на помощь никто не пришёл. Про полицию, которая пыталась их разоружить, чтобы на следующую ночь бандиты точно их захватили, но у тех, видимо, было что-то не готово. Про нападение средь бела дня, когда в пустыне шёл бой и на дороге рвались бомбы, и опять ни полиция, ни армия не сделали ни одной попытки хотя бы выяснить, что случилось. Про дикую спешку и просто сказочное везение, которые помогли им убежать с Земли, превратившейся из уютного дома в смертельную ловушку. — Это ужасно, — по щекам Джулии струились слёзы, но она их не замечала. — У меня нет причин не верить вам. Тем более, что ваши слова подтверждаются теми моментами, которые не укладывались в картину, что я нарисовала себе, когда собиралась сюда. И русские что-то такое говорили, но я им не верила, думала пропаганда. И, боже, теперь я понимаю, как невежественно вела себя с леди Дайной и мистером Коллинзом! — Мисс Мюррей, Джулия, не стоит так расстраиваться. Гай не привык успокаивать рыдающих женщин. Лучше бы она, как Мэг, кинулась на него с кулаками. Вытерпеть пару слабых тычков, а потом загладить вину в постели легче, чем чувствовать оглушающую беспомощность и неспособность унять такое искреннее горе. — Простите, сэр Гай, — усилие, с которым Джулия пыталась справиться со своими слезами, можно было, наверное, потрогать руками. — Я лучше пойду в свою комнату — мне надо подумать. Не провожайте меня. Она резко встала и пошла вверх по склону, уронив на траву свои блокнот и карандаш. Гай забрал её вещи, сложил стул и, немного подождав, двинулся следом. Ему не нравилось то, что вытекало из рассказа мисс Мюррей. Как ни изменился мир, а люди остались прежними. И если они объявили что-то своим, то непременно за ним явятся. Нужно будет сообщить об этом разговоре Гаю Хантингтону, но попозже — вытаскивать тёзку со скверным характером из тёплой супружеской постели было неразумно.