Голод

На рождественские каникулы Инга вернулась в родной город, и комната её временно опустела. С отъездом подруги Васечка сильно замкнулась в себе, перестала петь, практически весь день сидела на холодном подоконнике и смотрела в расписанное инеем окно. Иногда, рыдая и крича, сбегала из дома, порой даже без старенького своего мобильного, без верхней одежды и обуви – Кантемировна и Светлана тогда подключали дюжину людей к поискам, чтобы отловить в синий мороз ополоумевшую, шатуном бродившую по подворотням. К счастью, девушку всегда крайне быстро возвращали – она не обладала особой изобретательностью и скрывалась в одних и тех же местах. Дни слепились в снежный ком: в начале тёмное мёрзлое утро ложилось на лицо ожидавшей у окна, вглядывавшейся в жёлтые огоньки-царапинки домов квартала, проевшие ткань пурги; после день-белила слепо трогал исхудавшие щёки, исплаканные глаза; вечер-пьяница студил прислонившийся к стеклу лоб; и в конце ночь, как и всякая прочая ночь, чёрным червём сосала кровь, точила. Померкнув, юность «Полудницы», казалось, приобрела первые учительские морщинки, а после и вовсе иссохла в старуху. С обострениями, которые в этом году отчего-то начались гораздо раньше положенного, жительницу комнат Кантемировны вдруг стали чаще хватать в коридоре, больнее дёргать за волосы: мужчин раззадорило её ухудшившееся состояние. Порой дальняя родственница и Светлана боялись, что однажды наступит день, когда они не управятся вместе с их несколькими знакомыми, и несчастную запросто похитят. Раньше она хоть как-то отбивалась и визжала, а теперь сникла в безразличии и слабости. Однако отъезд не длился вечность. Раз из глубин январских сумерек вышла во двор тёмная фигура с небольшой тележкой: Васечка не сразу её заприметила, так как, глядя в окно, думала о чём-то своём. А, может, и не думала вовсе – у неё грань между сознательным и бессознательным пролегала незаметно. В какой-то момент потерянный, полуслепой от едкой соли взор ухватил мелькавший в снежной чехарде образ. Захлёбываясь от всеохватывающей радости, она вскочила и как есть вылетела на улицу в моря колючих сугробов, не слыша криков в спину. И падая, и поднимаясь, и поскальзываясь, и проваливаясь, и снова выпрыгивая, и опять падая, и опять выбираясь, и снова проваливаясь, и срываясь, и карабкаясь, неслась Вася по снежным кучам, не чувствуя ни ног, ни рук, ни рассудка. Хотелось звать и выть прямо в гнущую метель, да рот кривился, нем и синь. Язык от холода прикушен – зуб на зуб не попадает. Скитник шаг за шагом ближе; Вася умылася в снегу, и лишь румяней стала. Инга не разобрала что на неё налетело в полумгле и не сразу услышала сквозь буран издалека зовущих беглянку несчастных и уставших женщин. Она отстранила от себя что-то несвязно мычащую девушку и, едва завидев, как та легко одета в жестокую стужу, скинула с себя чёрную дублёнку. «Дура, дура, дура, дура, ну что за дура! Я только приехала, а с тобой уже столько мороки!» - бросила она ей полушубок на плечи. Стряхнула свалявшийся комьями снег с волос, поправила воротник, растёрла окоченевшие ладони и силой потянула за собой лепетавшую небылицы, медлившую соседку. - Пошли быстрее, кофе пить будем. Я новую пачку из дому привезла. У Васечки в голове из каши мыслей-шумов выступила в свет ясности одна: «И сядем, как раньше: ты – слева, под картиной с Соловками, а я – справа». И началось всё сызнова: Инга до поздней ночи коптела над трудами тысячелетий, а Васечка молча сидела на кушетке и наблюдала. На этот раз во время чтения студентка ела мандарины: подруга незаметно, как она полагала, подбирала очищенные корки и прятала их в рукава. В какой-то момент, не отрываясь от текста, затворница резко вцепилась в кожуру одновременно с соседкой, чтобы прекратить раздражавший её беспредел, однако та сильно дёрнула рукой, часть ошмётка порвалась и полетела к собратьям в предназначенное им место. - Вместо того, чтобы дурью маяться, лучше б помыться сходила, - процедила сквозь зубы Инга, перевернув страницу. Вася испуганно скрючилась, ничего не ответив. Стыдно. Она прекратила подбирать ошмётки и отодвинулась в глубь кушетки, к стене, в темноту, подальше от света настольной лампы, где не было видно черноту её босых пяток. Оттуда она продолжила блюсти свой дозор, невольно завидуя книгам и конспектам: сколько внимания тем уделялось! Сколько времени и едва заметных улыбок! Её разрывало от тайного желания порвать их всех и сжечь. Ледяной ветер дул в щели рассохшихся рам и, свистя, шелестел плотными занавесками. Часы в коридоре ни на секунду не оставляли свой пост: продолжали размеренно тикать. Вася не выдержала и вышла из комнаты на кухню к Кантемировне и Светлане. Инга замерла: она поймала себя на том, что уже четырежды перечитывает одну и ту же строчку и никак не может вникнуть в смысл. Почувствовала какое-то необъяснимое напряжение в скулах и нижней челюсти. Что-то тревожит. Опершись локтями на стол, она закрыла руками лицо и громко выдохнула. «Только и могу, что собачиться да гадости говорить. Сатанею. Так и разучиться разговаривать по-человечески недолго». Словно бы в надежде получить подсказку, знак, студентка повернулась к картине и, прищурившись, пристально в неё всмотрелась. Нет ответа. Догадайся сам. Прежде чем покинуть помещение, девушка схватила со стола последний мандарин. На тесной светлой кухне глухо и уныло пело старое радио: Кантемировна, напялив очки с толстыми стёклами, разгадывала кроссворд; Светлана, помогая квартировладелице, доедала остатки оливье; Вася же устроилась на подоконнике – сидит, босой ногой качает. Пахло прожжёнными сковородками. Старуха встретила затворницу хмурым взглядом: не особо жаловала. Светлана нервно улыбнулась, пошевелив тонкими, неглубокими морщинками у глаз. Большая любительница окон даже не обернулась, когда Инга приблизилась. Не проронив ни слова, та вложила ей в ладонь мандарин. Маленькая рука в цыпках крепко сжала фрукт. Всё также смотря на белые, звукопоглощающие стены снегопада, Васечка тихо попросила: - Выключи радио, пожалуйста. Там, на улице… Слышишь? – наконец подруга взглянула на неё, вопросительно подняв брови. Соседка подошла к древней машинке, ноющей звуками аккордеона, и прокрутила колёсико влево до конца к большому неудовольствию Кантемировны – умолкло. Вернулась к окну и насторожилась. Протёрла запотевшее стекло, пригляделась. Сквозь ледяные слои тишины едва-едва слышно тихое пение женского голоса и хруст шагов: мать везла на санках завёрнутого в куртку да пледы малыша.

В лесу родилась ёлочка, В лесу она росла, Зимой и летом стройная, Зелёная была.

Девушки одновременно улыбнулись: еле заметное тепло легонько прошепталось по телу – мурашки шли. Быстро переглянулись, но не стали ничего говорить вслух. Старуха тем временем привстала и снова всем назло включила несносное радио - на полную громкость вопит гармоникой. Странно, но Инга отчего-то не почувствовала раздражения, которое непременно охватило бы её раньше – она лишь ухмыльнулась, дёрнув плечами. Васечка приступила к чистке мандарина, впустив на кухню цитрусовый запах. Она не сразу обнаружила, что корки, брошенные на край подоконника, куда-то исчезают, однако вскоре подловила студентку, специально прятавшую кожурки в рукава чёрного халата. Обе готовы рассмеяться, но продолжают подыгрывать друг другу: одна притворяется, что не замечает, а вторая – что остаётся незамеченной. Девушка разломала плод поровну на четыре части и поделилась с соседями. Тёплое кухонное спокойствие прервало неожиданно замолкшее радио. Сердито покосившись на Ингу, старуха проворчала: - Трогают тут всякие…. – Кантемировна что есть мочи ударила прибор; тот жалобно пискнул и снова зашуршал, но на порядок тише, чем должен был по заданной громкости. – Вот оно и барахлит. Студентка, вздохнув, закатила глаза. - А нечего трогать-то! Нечего! – рявкнула арендаторша. Радио снова окончательно отключилось. - Тише, тише, - успокоила её Светлана, отодвинув миску в сторону, к стопке проверенных тетрадей. Она постоянно пыталась всех угомонить во время конфликтов. Трудно не прислушаться: её солидный учительский вид всегда почему-то пристыжал. И не понятно отчего: то ли дело было в вечно забранных в «крабик» русых волосах, то ли в прямоугольных линзах очков. – Время уже позднее. Техника намекает, что спать пора, - погладила она бабку по крепкому плечу. - Воистину, - забрав кроссворд, та послушно вразвалочку покинула кухню, сопровождаемая преподавательницей. Оставшись одни, девушки снова вернулись к унылому виду из окна. Снег и белые облака плотно закутывали дом в шали: он оказывался словно бы в коконе, закрытым от внешнего мира. Сам себе вселенная. Неприступная монастырская крепость. Васечка понюхала липкие пальцы рук. Пахнет мандаринами. Приятно. - Я бы хотела весну… Но не здесь, - тихо промечтала она. - Почему не здесь? - Знаешь, какие тут капели по весне? - В смысле? - Крыша течёт. Как сито. Весь пол в тазах и вёдрах, их приходится чуть ли не каждые два часа менять. - Не чинят? - Некому. Совсем-то одни мы тут. Улыбнувшись, девушка опять понюхала свои пальцы. - Твои тоже так пахнут? - Уже мало. Я помыла руки перед тем, как сюда войти. Мыло в ванной было скисшим и больше напоминало белую размякшую манку, чем средство для гигиены. - Смотри, а мои всё ещё сильно пахнут! – она подставила свою ладонь ей под нос, глупо захихикав. – Приятно, да? - Приятно. - Как солнце пахнут, да? - Как солнце. Инга понятия не имела, почему сейчас так по-идиотски подыгрывает Васечке, но, с другой стороны, трудно сдержаться: хоть какой-то крошечный огонёк в этой бесконечной зимней ночи, что тянется да тянется резиной. С каждым проведённым здесь днём студентка всё больше понимала, почему именно Васе выпала роль всеобщей любимицы: в своей бестолковости она невинна, как ребёнок. В самом деле, будто в теле девятнадцатилетней девушки застряло невзрослеющее дитя. Радио, внезапно вскрикнув на полную мощность, вернулось к прерванному пению – соседки вздрогнули от испуга. Пока студентка во второй раз проворачивала колёсико, её подруга тревожно уставилась на дверь скитничьей комнаты, что располагалась как раз напротив открытого прохода на кухню. Стоит им перейти порог во мрак, как Инга опять будет горбатиться за столом, а она, не смея лишний раз пошевельнуться, наблюдать с кушетки. Спасение появлялось лишь утром, когда приходилось пересекаться за завтраком: хотя бы во время трапезы затворница с ней нормально общалась. Закусив губу, Васечка вдруг подумала: будь её воля, вообще больше никогда не пускала бы Ингу в эту «келью». Кинулась бы прямо в ноги, мёртвой хваткой вцепилась бы в колени, и пусть она вот хоть по полу тащит – плевать, что белым платьем всю пыль да грязь соберёт. Но что толку: Инга и так дойдёт до комнаты, а ей потом всю жизнь в наказании бродить по юдоли слёз. - Ты… Ты голодна до знаний, да? – дрогнул Васечкин голос. Инга удивилась подобному вопросу. Покамест никто не видел, студентка открыла окно нараспашку, взяла в качестве пепельницы маленькое блюдце Кантемировны, вытащила из кармана халата с хризантемами сигареты, зажигалку и закурила. На улице поднялся ветер, и снег валил прямо в помещение, тая на стенах лимонного цвета. Дым щипал глаза, и это по-зверски бесило. Пришлось развернуться. - Да. До знаний… И до чего-то… Живого что ли. Настоящего. И ещё голодна до тишины. Абсолютной. Ей не хотелось знать, до чего был голоден скитник. Ответ не предвещал ничего хорошего. Чтобы отвлечь соседку от не самой приятной темы, курящая тихо сказала: - Ты… Это… Ну… Ты, в общем, не бери сильно в голову, когда я рявкаю или слишком резко что-то говорю… - волнуясь, она откашлялась. Непривычно признавать собственные ошибки. – Я… - Всё впорядке, - лихо спрыгнула Васечка с высокого подоконника, мягко улыбнувшись. – Я знаю, что большинство обо мне думает. Девочка-карикатура, созданная на потеху людям. - Слу- - Все сюсюкаются со мной, как с малым ребёнком, или пристают, думая, что я ничего не понимаю, так как совсем глупенькая, - Васечка покрутила пальцем у виска. – Но ты… Ты единственная, кто меня не жалеет и кто не делает между нами различий. - Но это не оправдывает того, что я очень груба с тобой. И вообще со всеми. Васечка, раздумывая, посмотрела вверх, потом озадаченно вниз и лишь после, усмехнувшись, на Ингу. - Ты права – не оправдывает. Вася дремала на кушетке, свернувшись калачиком, а Инга докуривала последнюю сигарету, держа пепельницу в руках и стоя посреди комнаты в одной рубашке. Свет давно погасили: лишь немного отдавало синим из щели между неприкрытыми занавесками. В прорезь было видно снова поднявшуюся метель: снег летел так быстро, что создавалось впечатление, будто кто-то прокручивает киноплёнку в ускоренном режиме, но на ней ничего не записано, кроме статичного изображения унылого пейзажа неблагополучного района. Девушке не давала покоя картина: неслышимый никем зов занимал все её мысли. Родственное в сердце откликалось. Она развернулась к окну, и теперь изображение оказалось слева, а кушетка – справа. Каждый день – новый выбор. Инга немного покачнулась в сомнении и шагнула к дивану, попутно оставив посудину с окурками на стуле. Да будет так сегодня. Прежде чем завернуться в шерстяное тяжёлое колючее одеяло, затворница легонько ткнула ногой Ваську. - Ты нормально ложись, а, - строго прошептала соседка. – Выпрямись. Либо сюда ногами, либо туда. - Не лягу я к тебе, от тебя табаком воняет, как от мужлана какого, - буркнула Васька, едва сдерживаясь от смеха. - Чья бы корова мычала, - отвернулась от неё спиной Инга. – Спи давай. Спи.