Фея

Калиб принес только маленький росток в небольшом глиняном горшке. Нельзя сказать, что он хотел порадовать фея, но его неподдельное счастье отчего-то запало в душу, а после и не только в нее. Через какую-то одну неделю ровно половина комнаты была оплетена лианами горного вьюнка, но на этом, к счастью, растение свой рост остановило. Фея это действительно радовало, он часто улыбался и тянул к листьям руки, будто какой-то вьюнок мог стать новым светом в его жизни. Фей вообще умел как-то слишком искренне радоваться мелочам, вещам, которые другие назвали бы обычными или неприметными. Ему нравились книжки с картинками, и он любовно оглаживал страницы, рассматривая изображения со всем вниманием к деталям, вплоть до узора на юбке какой-нибудь девицы, до каждого завитка, каждой прорисованной шерстинки на шкурке животного. Нравился лучик в банке, он ставил его поближе, иногда просто держал в ладонях, непрерывно глядя на скачущий непрерывный свет. И вьюнком он любовался. Тому было не привыкать расти в темных, зачастую сырых местах, но до таких размеров в такие короткие сроки вымахать ему помогла явно магия феи. Калиб решил, что это будет вьюнок, только потому что перед тем, как должен был быть убит, фей потянулся к этому цветку. Перед кончиной Ликлиан протянул руку к нему, и сейчас Калиб ждал каких-нибудь намеков на смерть в разговорах, но ничего такого не было. Лик просто радовался, и эта радость вытесняла все возможные любые другие эмоции. Не было ни злости, ни страха, больше ничего. Цветы распустились внезапно, лиловые, они цеплялись и оставались в золотистых волосах, и вскоре те стали постоянно переплетаться гибкой и шустрой лианой, оставаясь в прическе сладким запахом и зелеными листочками. Он стал таким же, как тогда. Таким же открытым, легким, наивным и красивым, словно в тот самый первый раз, когда еще не была разрушена ничья жизнь. - Спасибо, - в этот раз Ликлиан произнес это абсолютно неуместное слово, и он тоже не торопился одергивать себя за это. Потому что фея может говорить все, что вертится в ее ветреной головушке. Феи не скованы порядками и принципами, разве что Калиб давит сейчас страхом, но это работает не всегда. - Так твоя мать может тебя увидеть? – из любопытства спросил темный, он не хотел задобрить своего пленника и подольстить его мамке тоже. Он сам не знает, чего он хотел. Развлечься, может, проверить, на что еще хватит силы фей. На самом деле это было даже забавно, Калиб словно опыты проводил, чтоб потом добавить в справочник рас больше достоверной и конкретной информации о феях. И будь это действительно в его планах, в своих заметках первым делом большими символами было написано: «Не причиняй зла фее». Не потому что феи какие-то особенные, а потому что у них долбанутая, рвущая глотки всем неприятелям мамаша. Темные даже в детстве настолько под юбку не забираются. - Нет, - отрицательно качает головой фей, - она видит лишь днем под открытым небом. Но теперь она меня чувствует сильнее, чем раньше. Она знает, что со мной все в порядке, я жив. - С тобой все в порядке? - иронично поддевает Калиб, но тут же переключается на другое, - тебя послушать, так мать-природа больше походит не на ту самую природу, а богиню. - Может, так оно и есть, - пожимает плечами Лик, - богиня могла взять себе такое имя, но как она одна умудряется следить сразу за всеми феями? Нет, я не сомневаюсь в силе богов, но ведь часто говорится что-то вроде «он на миг обернулся, и в это время что-то там случилось». А с нами не случается. Никто не знает, какая она. Кто на самом деле она. Может, мать-природа что-то вроде божества, но не богиня. Мыльные, но все-таки факты о противнике, ничуть не успокаивали, вариант задобрить можно было считать обреченным на провал с самого начала. И надо сказать, к своему удивлению, Калиб вдруг почувствовал какое-то родство с этим неприятным ему существом. Ведь по своей сути эта мать фей неожиданно совпадала с богиней Кали, разнясь лишь в том, что первая считала всех своих подопечных детьми и даровала им свою защиту, вторая же учила защищаться и защищать своих близких самостоятельно. И лишь по этой маленькой разнице между ними, два народа оказались абсолютно разными, едва ли не противоположными. - Ты стал часто приходить, - говорит Ликлиан, его голос и взор спокойны, даже серьезны, но он заранее знает, что никакого ответа не последует. Он просто заметил и дал это понять. Впрочем, не заметить было сложно. Если раньше фея не хотелось видеть, и лишний раз спускаться в его покои Калиб не был намерен, то после встречи с Дерионом, что-то переломилось. Калиб понял, что над ним висит проклятие, понял, что возможно, его жизнь окажется короче, чем задумывалось. Еще понял, что только рядом с феем ему становится чуточку легче. Боль от распирающей магии, что не может найти выхода, утихала, стоило ненароком маленькой фее прикоснуться. Видя Ликлиана перед собой, Калиб понимал, что тот все еще в его плену, что его защитница не позволит своему чаду остаться запертым тут, что еще потеряно не все, и если хорошенько подумать, можно найти какой-то выход. Да даже подле себя держать все время фея, придется некоторое время жить в постоянном напряжении, но ко всему привыкается. И с этим можно будет смириться. - Поговори со мной. - Что? - отмирает Калиб. - Язык. Сложно разобраться со звучанием. В ответ Калиб смотрел долго, но больше не уходя в свои мысли. Это создание просто ломает его одним своим существованием, даже не подозревая, что делает. - На этом языке никто не говорит, так что звучание очень условное. Обычно переводят сразу. Не проговаривая. - Но только зрительно запомнить сложнее, как-то же нужно для себя проговаривать… - задумчиво протянул Ликлиан. Получается, даже если в своих мыслях ты что-то проговариваешь не так, как должно быть, это не имеет значения. Такой расклад казался немного странным, неправильным, но фей ведь не консервативный темный, чтоб отвергать то, что кажется ему не понятным. Нужно попытаться понять. Калиб ничего намеренно не узнает о своих бывших товарищах, не хочет быть разочарован или даже напуган. Неизведанное и неточное напрягает в этом случае меньше, а если считать трупы и в какой-то момент осознать вдруг, что осталось совсем чуть-чуть, то можно ненароком запаниковать и сделать что-нибудь глупое, как-нибудь себя подставить и потерять все. Выпустить фея, например, и надеяться на милость. Нет, никакое «простите» тут не поможет. - Тогда помоги мне с переводом. - Я давал тебе словарь. - Тогда зачем ты тут сидишь? - вспыхнул фей, не яростью, каким-то милым возмущением, щеки надул, фыркнул и демонстративно отвернулся, но не вчитываясь. Если бы переключил свое внимание, то складочка между бровей мигом бы разгладилась, но фей продолжал дуться и хмуриться. Когда фей не замечал, а может, просто делал вид, что не замечает, Калиб касался его волос. Оказалось, любой контакт с Ликлианом его «лечит», а прикосновения к мягким золотистым волнам были приятными и почти незаметными. Глядя на это умилительное старание сделать вид, что его ничего не волнует, Калиб снова протянул руку, но в этот раз будучи уверенным, что фей заметит. Уж он не позволит не заметить, потому дергает один волос, оставляя его намотанным на своем пальце, а фей краснеет и снова фырчит, как нахохлившийся совенок. - Ну вот что ты делаешь? - разоряется он, а Калиб больше любопытства проявляет к вырванному волосу, думает недолго, наматывает его себе на запястье, и Ликлиан в миг затыкается, снова одним резким рывком отворачиваясь к книжке, и на сей раз действительно стараясь сосредоточить все свое внимание на тексте. Пытаться-то пытается, только ничего не выходит, взгляд то и дело падает на темного, будто пытаясь задать какой-то немой вопрос, но понимая всю его глупость. - Вслух попытайся, - помогает Калиб, со всем старанием сдержав усмешку, и фей медленно набирает полную грудь воздуха, чтоб так же неторопливо его выпустить, а вместе с тем всю растерянность. - По моему слову все было, - отрывисто начал Лик, переводя текст маленькими фразами, а то и вовсе отдельными словами, - и этого не поменять. Старик говорил, что бусины никому не подвластны. Я спросил: «По силам ли нам это, Кали»? Она ответила: «Да». И полная довольствия моя душа не противилась, заключив ее в объятия и повалив тотчас на землю, дабы слиться во грехе. Кали толкнула мои плечи, но одумалась, протянула ко мне руки, одарив нежными объятиями. Кали стала моей, и ее льнущая к моему плечу голова, ее касающиеся моих локтей ладони не заставляли усомниться в верности выбранного пути. Ликлиан, остановился, разглядывая иллюстрацию в конце страницы и немного хмурясь при этом. На декорации художник не заморачивался, изобразив нагую девушку с испуганным лицом и вскинутыми руками, будто ее не любили, а жгли, как минимум, и сжимающего ее в своих объятиях мужчину. Еще в детстве темный задавался вопросом, почему Кали такая страшная, как душа грешника, опущенная в кипяток, и судя по всему, фей начал задаваться тем же вопросом. - В тексте же говорится, что она ответила на его чувства? Почему она выглядит такой несчастной? Несчастной? Скорее долбанутой наковальней по ноге, потому что в ее раскрывшийся рот могла залететь целая чайка. С одной стороны хотелось художнику руки оторвать, с другой все-таки было что-то завораживающее в этих каракулях. Вот только показывать их нужно было отдельно, или приписывать другой истории. Каждый темный знает, что Кали была влюблена, и никогда не предавала своего сердца. - Ну, сперва же она испугалась, - со смешком заметил Калиб. - Но тут скорее дело в том, что был совершен грех, а его изображать красивым было запрещено. Книжка старая, позднее темные разбавили мрачные картинки своими… - А «во грехе» почему? Будто другие боги не зачинали детей. - Потому что Кали его родная сестра, - точно, в этой части истории не было упоминаний о родстве, так что вопросы у неосведомленных вполне могли возникнуть, - а про бусины он спросил у нее, потому как магия Кали была зациклена на шарах. Все шарообразные объекты были ей подвластны, но хитрость в том, что любое вещество она могла отполировать до шара.

Другие боги прознали эту тайну. Плод, носимый Кали, был грешен и оставаться на склоне богов права не имел. Заточили в темницу брата, а ее изгнали из рода богов. Вернулась разъяренная Кали, шагая по темницам к клетке, и у каждого стража на ее пути сердце сжималось в маленький шар, взрываясь прямо в груди. Никто не сумел ее остановить, а вставший на пути падал замертво. Возлюбленного Кали освободила, и скрылись они от светлого правосудия, навсегда став в истории темной богиней Кали и не пожелавшим называться тенью ее и стражем. Родилось у них четыре мальчика и три девочки, они положили начало темному роду, отвергнувшему кровью своей светлую сторону».

Калиб прекрасно помнил эту историю, как и любой темный, перечитывавший ее не раз в детстве. С одной стороны совершенно не детская, но она положила начало всему их роду, и это своей «недетскостью» привлекала еще больше, вынуждая проявлять любопытство снова и снова. Да каждый второй темный в своем уме не раз смаковал это «слиться во грехе», сперва не понимая, а потому ударяясь во всю бурю подростковых фантазий. Согрешить — это не обязательно сделать что-то плохое. Весь род темных считается грешным от рождения. Это не обязательно сделать кому-то больно, заставить кого-то страдать и плакать. Да, грех был, но ведь ни Кали, ни ее возлюбленный, никому не сделали плохо этим. Зря, наверно, Калиб дал фею все эти книжки, пробуждающие давние истории в его памяти, потому что они будто заставляют увидеть, какое все происходящее неправильное. Как все сошло с верной дорожки, пошло наперекосяк. Фей просто оказался не там и не с теми, его никто не вынуждал путаться в силках, он сам туда попал, так распорядилась его судьба. Это он виноват. Так думалось раньше, в этом был уверен Калиб. А теперь думает, что в тот момент, когда фея вели в пещеру, каждый темный выступал в роли той самой судьбы. Каждый мог проявить милость, каждый мог решить не трогать невинное существо. Ни в чем не виновное. В этой истории Калиб — это он один из тех светлых, что решили судить то, что их никоим образом не касается, что не делает им ни хорошо, ни плохо. Это все пробуждало вину, но последнее, что Калибу нужно сейчас — это чувствовать себя виноватым. «Мать» - это Кали, которая пришла забрать свое и отомстить. Жертва была абсолютно бесполезной, ритуал глупым, последствия плачевными. Но что сделано, то уже сделано. И последствия не заставляют себя ждать, в том числе одно из них, что совсем рядом. Интересно, может ли фей исцелить его полностью? Если трогать его постоянно, боли не чувствуется, но это невозможно. Это вообще словно издевка, насмешка, можно прикрыть глаза и увидеть силуэт молодой девушки с зелеными волосами, цвета самой сочной весенней травы, ее губы изгибаются в надменной усмешке или вовсе оскале, и не нужно слов, чтобы понять, о чем она говорит. Противно? Не коснешься? Грязный? Получай. И впрямь, потерявшись в ворохе новых ощущений, Калиб будто забыл, каким мерзким и убогим казался фей, когда его только вытащили из пещеры. Грязный и серый, униженный, просто отвратительный. Калибу не оставили выбора, кроме как об этом забыть. - Вьюнок означает смирение, - ровно произносит фей, но Калиб настораживается, - никогда не мог понять, почему. Вьюнки же, они всегда тянутся ввысь. Почему смирение? - Может, потому что сколько не тянись, земля держит корни? - озвучил первую подвернувшуюся мысль темный, и та показалась ему неожиданно разумной. Он не мог не согласиться с феем, но требовалось хоть что-то ему ответить. - Таков удел всех растений, но не все находят силы стремиться к свету. Некоторым это и не нужно вовсе. Они смирились или никогда не хотели? На сей раз Калиб молчит. Ему кажется, что фей не прятал под этими словами чего-то глубокого, просто подразумевая обычный вьюнок и какой-нибудь не менее обычный папоротник, но не может перестать думать о совсем других аналогиях. Все эти вечные препирательства света со тьмой не могут пройти мимо, не оставив свой след, потому Калиб чувствует намек на себя и не может ничего с этим поделать. Ответить на вопрос тоже. Смирились или никогда не хотели? С одной стороны и выбора-то никто не давал, с другой, не особо кто-то к свету и стремился, а кто хотел, тот ушел. К иной жизни, к другой палитре, и может, нашел, кто знает. - Послушай… - бегло говорит фей, и отводит в сторону глаза, теребя прядь собственных волос. Сердце бьется, что Калиб чувствует его пульсацию и вроде бы улавливает глухой звук. Боится и на самую капельку, но надеется. Такой забавный мышонок, понимающий, что услышит «нет», но всей душонкой надеющийся на «да». - Слушаю, - подгоняет темный. Ему и впрямь любопытно, до чего на сей раз додумался его пленник, отчего бы не выслушать. - Я же не нужен тебе. Ну я же для тебя обуза, о которой ты вынужден заботиться, ничего больше. Скажи, что мне сделать, чтоб ты отпустил меня? Что мне тебе пообещать? Не может так вечно продолжаться. Не может это длиться долго. Мы не нужны друг другу, давай разойдемся своими путями? Я не скажу никому. Я не буду тебе мстить, да и не смогу сделать этого… Отчаянный голос до последнего старался не сорваться, фей поначалу старательно избегал смотреть на темного, но от напора чувств и волнения все же вдруг резко обернулся, пронимая до дрожи чарующим и холодным изумрудом глаз. Влажная пелена то ли слез, то ли задетой морозом морской воды, добавляла какого-то блеска, живости, эмоций, а неудобное покрывало опять слетело, обнажая острые плечи. Калиб смотрел, как розовый кончик языка бегло облизывает пересохшие губы, и думал, что эта зараза все-таки красивая, неосознанно соблазнительная, хотя казалось бы, чего может быть аппетитного в таком тщедушном тельце. Вместе с тем Калиб злился, потому что фея думает, будто можно теперь вот так просто разойтись. Это ж у него мозги что ли размером с фасолинку? Нельзя же быть таким наивным и безмозглым, вместе с тем необдуманно смелым, чтоб выпалить все это перед темным и глупо надеяться, будто есть хоть какой-то мизерный шанс, что все получится. Смесь противоречивых эмоций сыграла свою злую шутку, Ликлиан едва успел сделать вдох, через секунду ударяясь спиной о сбитые простыни и матрас, тонкие запястья до боли сковало чужими сильными руками, и тот самый вдох вдруг показался лишним. Фея затрепетала, боясь шелохнуться, а Калиб склонился так низко, что по бледной коже разбегалась стая мурашек от каждого его выдоха. Рискуя, нужно быть готовым, что все провалится. - Хочешь быть нужным, значит? - вкрадчиво поинтересовался Калиб, и очень зря фея попытался от него отвернуться, потому как на шее за ушком кожа очень тонкая, а зубы у темного острые. - Мы можем это исправить, если ты так хочешь. Ведь все можно исправить. Держать его без одежды даже удобно, стоит провести по телу ладонью, намеренно давя на выступающие ребра, как то остается полностью нагим, раскрытым, беззащитным. Фей изо всех своих силенок пытается не дрожать, от того сильнее зажимается и куда откровеннее выставляет свой страх. В уголках глаз копится влага, и пара капель стекает по лицу, но фей еще как-то держится, стараясь ровно, хоть и шумно дышать, и Калиб чувствует эту отвратительную, зудящую жалость. Ему противно, и нет, вовсе не от открывшегося тела, ему противно от чувства, что свербит внутри. Чем больше Калиб убеждал себя, что фей сам завел себя в ловушку, тем меньше себе и этим утверждениям доверял. Он не может насладиться беспомощностью жертвы, потому что маленького и хрупкого фея жаль. Надави сильнее и тоненькие косточки переломятся. Что он мог сделать? Как он мог себе помочь? Его руками только если бабочек из паучьих сетей доставать, а он хоть крылатый, но вовсе не бабочка. - Ты мог догадаться, что раз я тебя тут держу, хотя и не желаю этого, то должна быть причина. И если бы эта причина устранялась так просто, я бы уже выбросил тебя с глаз долой. Но я не могу этого сделать. И выхода у тебя отсюда нет, даже если ты помрешь. Резко отстранившись и поднявшись с кровати, Калиб бросил последний взгляд на фея, прежде чем поскорее уйти. Лик в ответ не смотрел, поднявшись на локтях и уткнувшись куда-то в стену. Поджав тонкие, побелевшие губы, он плотнее сжимал челюсти, и самым милосердный решением было поскорее уйти. Все вернулось на круги своя: темный, переполняемый самыми разными чувствами, торопливо уходит, чтоб не видеть это мелкое недоразумение; фей остается, сворачивается в клубочек под одеялом и снова плачет, стараясь не всхлипывать слишком громко. Только тонкий сладкий запах доносится до него, даже если закрыть глаза, чтоб не цепляться взглядом за красивые лиловые бутоны. Для Ликлиана вьюнки означают смерть, на его могиле точно такой пробьется.