Фея

Первым, что увидел Калиб, были тоненькие светлые ключицы, маленькие, будто детские, но четко выступающие. Темный почти упирался в них носом, но все-таки не касался чужой кожи, по крайней мере лицом. Следующим на ум пришел цветочный аромат, сладкий, но не приторный, нежный, легкий, будто придающий свежести. Тонкий свет лучика неравномерно скользил по помещению, забираясь то на смятую простынь, то на золотистые волосы, отчего становилось будто еще светлее. Калиб поднял взгляд, останавливаясь на приоткрытых розовых губах, и закрыл глаза снова. Снова. Фей снова спит. Калиб пришел сюда сразу же, как вернулся с задания, хотелось безумно отдохнуть, но назойливая мысль о том, что нужно покормить фея, не давала покоя, потому только смыв с себя грязь пещер, темный собрал на тарелку немного фруктов, отдавая приказ прислужникам об ужине, и спустился вниз, чтобы увидеть, как эта стрекозка мирно сопит, притягивая к груди руки с зажатым краем одеяла. Стянутые ленточками и лианами волосы немного растрепались, но даже так было видно голую спину и выступающие косточки ребер. Отчего-то Калиб тяжело вздохнул, поставил на столик тарелку и сел на край постели, ненароком кидая взгляд на дрожащие ресницы. Такой беззащитный, глупый, даже не знает, что кто-то рядом есть. Никаких инстинктов и способности к самозащите. И он действительно об этом беспокоился. Этом – безмятежно спящем, может, не потому что есть нужда, просто нет выхода. Во сне тратится меньше энергии, во сне быстрее течет время. Он хочет, чтоб все это поскорее закончилось, бедный и наивный фей. Калиб протянул руку, касаясь своими холодными пальцами чужой щеки, мягкой и нежной. Кожа совсем не огрубевшая, будто и впрямь ребенок, аж с мыслей сбивает, хоть когда это Калиб как-то по-особенному относился к детям? Он таких милых детей и не видел вовсе. К тому же несмотря на миниатюрность и хрупкость, все-таки некоторые черты были очевидно взрослыми. Просто не дорос чуток. Пальцы легко соскользнули с щеки за ушко, прошлись по волосам, теплым и мягким, распутывая маленькие узелки, но стараясь не тревожить фея. Не хотелось бы, чтоб тот сейчас проснулся. А он проснулся, Калиб даже не сразу понял это, лишь случайно наткнувшись на раскрытые глаза фея. Тот молчал, но делал это как-то укоризненно, в то же время неожиданно безропотно позволяя себя трогать. Даже не дрогнул, даже сердечко не сбилось с ритма, чем выдало бы пробуждение своего обладателя. Все-таки временами он был действительно стойким и собранным. Иначе ему бы просто не выжить было. Другой, может, уже перетянул бы себе шею удавкой и избавил себя от страданий, а этот держится и старается ровно дышать, чтоб не выдать лишний раз своего волнения. Калиб продолжал гладить волосы, уже не скрывая этой привычки, убрал несколько выбившихся прядей с плеча, немножко с щеки, заправляя их за ушко, чтоб сильно не мешались. Ему не было нужды оправдываться, но не скрываться от пронзительного взгляда оказалось неожиданно сложно. Темные, пронзительные, будто зрачок был стеклянным шариком, впитывающим полумрак комнаты и весь ее холод, и в то же время спокойные, равнодушные. Разочарованные. - Это не моя вина, - вопреки своему нежеланию чего-то объяснять, произнес Калиб, - я про тебя не забыл. - Я ничего не говорил. Будто у меня есть право тебя в чем-то упрекать, - севшим голосом ответил фей, но в тоже время будто смягчился, все его тело вдруг ожило и лениво поднялось на руках в сидячее положение. Заправленные волосы снова беспорядочно выскользнули, растекаясь золотистыми волнами, фей полной грудью вдохнул и протянул руку к тарелке, тут же принимаясь счищать шкурку апельсина. Руки тонкие, бледные, а пальцы вон какие ловкие. – Хочешь? – фей протягивает дольку, стойко выдерживая недоуменный взгляд темного, который подумал-подумал, да все-таки взял. Ну как подумал, посидел пару секунд с пустотой в голове. Есть не хотелось. У Калиба вообще-то, как и у Ликлиана ничего во рту не было долгое время, но желудок молчал. Кисло-сладкая долька апельсина как какая-то экзотическая приправа осела на языке, оставляя после себя осадок вкуса и неудовлетворенность, но просить больше темный не стал. Он воин, ему проще справляться с такими мелочами, чем неприученным к тяготам феям. Долька одна за другой исчезала между губами. Не яркими, но и не блеклыми, и даже не тонкими. Пусть ест. Когда там еще приготовят нормальную еду, а фрукты перед ужином – это вроде как полезно. Это может быть неправдой, но что-то похожее в голове вертелось, Калиб плюнул на размышления, поддаваясь легкой и беззаботной дреме, неожиданно для себя понемногу проваливаясь в сон. Понимая, что вот-вот сейчас вырубится, но позволяя своей голове опуститься на чужие острые коленки, и будто бы не замечая, как на мгновение дрогнуло тело фея. Дрогнуло да снова расслабилось, уж как-нибудь такое посягательство переживет. И все-таки Калиб не ожидал проснуться в таком положении. Он вообще не знал, чего ожидал, и перенес первое удивление быстро, погружаясь в спокойствие и безмятежность. В голове прояснилось, стоило подумать надо всем произошедшим, да только как-то не хотелось. То ли сна еще было недостаточно, то ли разум противился. Было как-то по особенному хорошо и легко, потому Калиб себе позволил не забивать лишним голову. Неизвестно, сколько прошло времени, ужин уже должен был быть готов, и вероятно, успел остыть. Мысли о еде все так же не вызывали должного аппетита, и даже голодный фей на сей раз не мотивировал встать. Калиб не касался его и пальцем, но невесомое ощущение близости заполняло собой все пространство, тонкий аромат, словно являвшийся неотъемлемой частью самого фея, окутывал со всех сторон, и темный еще чувствовал под своей щекой теплоту чужих коленей. И что-то еще. То ли ладони, то ли черт его знает… Чужое тело шевельнулось через время, лениво и медленно, фей повел плечами и чуть приоткрыл глаза, Калиб снова, все еще инстинктивно ожидал какой-то бурной реакции, но фей лишь похлопал глазками и тяжело вздохнул. Зато сел как-то торопливо, тут же прижимая к себе колени, но оставляя чуточку места, будто показывая, что не боится, и вроде хотелось его подразнить, но темный поскорее задавил в себе эту мысль, откладывая для какого-нибудь другого случая. Фей сидел и молчал, Калиб тоже начинать разговор не торопился, лишь развернулся на спину, уставившись в темный потолок. Как странно, лучик яркий и освещает не хуже дневного света, а потолок все равно будто в тени. Будто напоминает, что вверху вовсе не небо. - Что же такого произошло, что так утомило тебя? - первым не выдерживает Лик, обнимает руками коленки и кладет на них свою голову, в задумчивости перебирая пальцами прядки волос. Калиб несколько секунд подумал, что же все-таки случилось, а после внезапно глухо рассмеялся. - Ты, - прозвучало в ответ. - Меня хотела убить наяда из-за волоска феи. Убила, правда, не меня. - Из-за одного волоса никого не убивают, - возразил Ликлиан, будто его тут откровенными сказками пытались кормить. И может он был прав в чем-то, не в волосе вовсе было дело. - Она сказала, что душу мою никто не спасет. Из пламени. Будто знала что-то. - Наяды являются частью природы, как и дриады, и прочие подобные существа. Не дети, как мы. Может, она и впрямь знала что-то? - предположил Лик. - Хочешь сказать, что она знает то, что знает твоя природа-мать? - Не хочу. Я не знаю, всего-лишь размышляю, как может быть, - насупился фей, еще ближе подбирая коленки, словно стараясь защититься от звучавшего недоверия и упрека. Хотя Калиб не хотел его ни в чем упрекать, уж фей-то в чем виноват может быть? Он себя-то не знает, как спасти, какое уж тут козни строить. - Вы прямо будто какие-то священные животные, - фыркнул Калиб, не то чтобы пренебрежительно, просто недовольно, но Лик неожиданно согласно кивнул, добавляя: - Или птицы. Раньше люди ловили фей и заточали их в клетки, словно канареек, но мать-природа прогневалась, не в силах больше терпеть слезы своих детей, и поклялась миру мстить за каждую раненную фею. Так легенды гласят. - И почему же вы так нравитесь другим расам? - Откуда мне знать? - вскинул брови фей, словно его попросили разложить по полочкам нечто необъяснимое. А Калибу казалось, будто что-то очень простое, он сам почти подобрался к решению этой загадки, но пока не получалось все по порядочку оформить. - Многие считают, что феи по природе своей красивые, у нас хорошие волосы и насыщенный цвет глаз, мы небольшие, и у нас есть крылья, не похожие на крылья каких-либо еще разумных существ. Каждого привлекает что-то свое, но… - Лик на мгновение сбился, прикусив губу, но все-таки решил продолжить, хотя казалось, признавался в чем-то если не постыдном, то смущающем точно, - если понаблюдать за феями, то это вскоре может надоесть. Со всеми своими чертами и особенностями мы начинаем казаться какими-то одинаковыми. - Обычно так друг о друге говорят представители разных рас. А тут фея утверждает, что они, как кошки, окраса разного, а на морду все одинаковые. - Кошки не одинаковые! - резво возразил Лик, даже чуточку подскочив от такого оскорбительного заявления. - И я не говорил, что мы одинаковые, но некоторым так начинает казаться. У нас ярко выражены расовые черты, вот и все. - Все с тобой ясно, - усмехнулся Калиб, хотя толком ничего в это высказывание не вкладывал. - Что тебе ясно? - неожиданно резво отреагировал фей, но вступить в перепалку не получилось, прервал какой-то грохот сверху, и несмотря на то, что молчаливые прислужники-скелеты в целом неплохо исполняли свои обязанности, почему-то о причинах долго не приходилось думать. Калиб приподнялся на локте, будто еще раздумывая, но все-таки фыркнул и поднялся на ноги, признаваясь себе, что делает это нехотя. - Я принесу поесть, - бросил он напоследок фею, и тот от этих слов будто расслабился, чуть менее яростно сжимая ткань покрывала. Бедное дитя, одиноко настолько, что радуется обществу своего пленителя. Калиб слышал, даже попугаям иногда подсаживают пару, чтоб те раньше срока не окочурились, потому что им необходимо общество, а одиночество вынуждает страдать. Тащить в дом еще одну фею темный бы, конечно, не стал. Да и вообще кого-либо тащить, но капельку горечи почувствовал. Это должно быть неприятно. А еще страшно. Кухня была в целости, хотя прислужник явно пытался что-то прятать. Поднятые из останков черт знает кого, они лишь выполняют определенные функции и не жалуются никогда (будто бы могут вообще), изредка в их поведении проскальзывают какие-то эмоции… но с живым не сравнить. С феем все совсем не так, начиная от простого нахождения рядом, заканчивая… да чем угодно! Калибу не хотелось снова об этом думать, потому он сгрузил тарелки на поднос, забирая тот с собой обратно вниз. Нельзя было самому есть вместе с феем, это негласное правило, но томить того ожиданием еще дольше не хотелось. Он ведь опять будет таращиться своими бездонными обиженными глазками, но молчать, потому что болтать не по делу не имеет права. А дел у него никаких быть не может, он тут не более, чем игрушка, у которой права голоса нет. Хотя в целом голосок неплох. Калиб ест вместе с пленником, физически ощущая, как тому неуютно, но фей ни жестом, ни взглядом не смел этого показывать. Голод штука такая, тут не до того, чтоб выделываться и говорить свое «фи». Да и на «фи» это не похоже, просто стрекозка все еще остерегается, не понимая, чего можно ожидать. За все время, проведенное в подвале, темный с ним так ничего и не сделал. Не мог же он просто так подобрать фею, чтоб содержать ее, как хомячка в клетке, должна же тут быть хоть какая-то цель! И иногда фей об этом вспоминал, и явно побаивался. После совместного ужина уже проще держать себя в рамках, Калиб уносит посуду и отсыпаться уже идет в свою комнату, но ощущает на теле то тут, то там, невесомые отметины чужих прикосновений. Он ведь уснул на коленях у фея, почему проснулся на подушке? Неужто это хлипкое существо сумело его как-то перетащить, при этом не разбудив? - Ты это, Калиб, посиди немного дома, - говорит штатный на следующем осмотре. Спорить не приходится, но темный все равно чувствует себя немного странно. Если бы кто-то из выживших в пещере услышал что-то ненужное, его бы не стали отпинывать отлеживаться, сразу бы приперли к стенке. Но со здоровьем все тоже было в порядке. Полегчало, когда ребята из отряда сказали, что это касается всех застрявших. Дескать, ночные гидры выпускают какой-то долгодействующий яд, ослабляющий организм. Фей подтвердил. Калиб уж даже ненароком подумал, что руки Ликлиана и вылечили его, но это было довольно безосновательно, хотя бы потому что он не знал, как чувствовали себя остальные. Если и с ними все в порядке, то это одно, а если они с постели сползти не могут, совсем другое. Нет четкой причины, почему Калиб вдруг так много рассказывал, просто фей хотел общества, он его получил. Хотел разговоров – пожалуйста. Времени освободилось предостаточно, и можно было словить себя на мысли, что даже слишком. Слишком часто темный находится рядом с пленником, все сильнее и сильнее пропитываясь к нему какой-то привязанностью, вместе с тем непрошеной нежностью и любованием. То есть привязанности было избежать сложно, в том, что любуется чужой красотой, Калиб ничего зазорного не видел, а вот испытывать легкий трепет от касаний было в новинку. Хотя тут как посмотреть, заметить необычность своих прикосновений получилось далеко не сразу, а там уж раз есть – принимай. Однажды темный заметил, что Лик молится. Карябает символы на маленьком листочке и сжигает его с мягким щелчком пальцев. Тут и искорки достаточно, даже фея справится. Зажженное рукой нуждающегося послание обязательно соберется из пепла вновь, показав себя темной богине. Было немного смешно, но Калиб чувствовал от этого лишь тяжесть. О боги, неужели и богиня Кали теперь не на его стороне? Конечно, глупо надеяться, что Кали откликнется на просьбу маленького фея, боги себя не показывали уже много веков, а тут чужой ребенок да еще такой чахленький. Для Кали такие все равно, что мухи. Не назойливые, просто мельтешащие, незнамо как успевшие залететь в комнату. Хотя кто эту богиню знает… даже сами темные успели забыть все то, чему она учила. - А ты стойкий, молодец, - говорит доктор, - те двое хиленькие совсем, провалялись с горячкой. Пора бы уже учиться защищать себя. Значит, фей-таки. Дитя малое, а ведь в этот раз его никто даже не просил. То ли добрый чересчур, то ли внезапно прагматичный и продуманный. Хочется задать ему этот неудобный вопрос, но Лик умеет сбивать все планы. - Обрежь мне волосы, - просит фей, и Калиб выдает отрицательный ответ прежде, чем успевает осознать просьбу. – Но они путаются… и пачкаются… Какое там отрезать волосы? Да темный глаз с этих волос не сводит, с того, как отражается от них свет, как они обтекают изгибы тела, как лежат, обхваченные стебельками, и как выбиваются маленькие прядки. Запутанные? Грязные? Что за чушь, они всегда идеальные. Разве что в той чертовой пещере, где с грязью смешали все тело и душу фея, да, они были грязными. Но это прошло. Вода все унесла, и такого больше не повторится. Волосы — это физическое, такое не сложно отмыть. - Разве волосы – это не что-то важное для фей? Лик в ответ молчит, будто его ткнули носом во что-то неприглядное. Калиб точно не знает, вроде фей говорил что-то об этом, а может, и нет. Может, где-то в книжке мелькнуло, а может, и вовсе придумалось. Но что-то в этом было. Случается порой такое, что всплывают в голове услышанные когда-то факты, и хрен поймешь, правдивые ли они. Калиб коснулся волос, золотистых, мягких. Нет, ну уж нет. Канарейкам, пусть и запертым в клетке, крылья не обрезают. Если принимать в расчет, конечно, настоящие крылья, а не подразумевать свободу. - Не в волосах дело, - сдается фей, - просто хочу проверить кое-что. Интересно, смогу ли я закрыть глаза. И что с этим феем делать? Нет, не стричь, а вообще… это ж надо к такому решению прийти, как-то додумался. Калиб не уверен, что на месте фея хотел бы знать ответ, он не уверен, что вообще бы стал задавать вопрос. В голове Калиба настоящая путаница.