Эпоха интернационального джаза

Бой оглушает. Всего слишком много – Кеноби едва не тонет в какофонии звуков, с отчаянием утопающего хватается за штык. Рядом с ним Смерть танцует свой опасный танец, кружит его по полю брани, с пугающей легкостью кидая в сторону противника. Тишина тоже оглушает. Звенит пустота, отскакивая от стен, смешивается с затихнувшим эхом давнего смеха. Сатин тщательно размешивает чай, боясь ударить ложечкой по фарфору, и старается не думать о второй чашке на столе. Разумеется, это для обещавшей зайти Падме. Кто еще это мог бы быть? «Теперь никто», – звон металла о фарфор звучит в унисон со старинными часами. Когда Падме приходит, они не говорят о ситуации по ту сторону Ла-Манша. Родина француженки ледяной глыбой нависает над ней, кривит некогда прекрасное лицо карикатурами, нарисованными союзниками. Сатин не может их винить, а Кеноби не может поверить. Даже в пылу битвы его не покидает образ другой Франции. В её высказываниях миру всегда непоколебимая твердость и тяга к свободе. Он трепетно хранит в памяти ее тонкое чувство юмора и нежные голубые глаза. Но его Франция никогда бы не подняла на него оружие, и руки Бена снова пачкаются в крови. Прямо сейчас наполеоновская Франция душит Британию континентальной блокадой. А другая Британия с чарующей легкостью обменивает свою жизнь на свободу другой Франции.