Эпоха интернационального джаза

Они покорно спускаются по лестнице – крутой, широкой, из обманчиво-чистого мрамора – и не смеют прикоснуться к перилам. Рука Сатин дрожит, и Кеноби осторожно сжимает плечо бывшей фрейлины. Она едва не оступается, услышав тихую мелодию молитвы. – Каково состояние Его Высочества Дофина? Молитва обрывается, и уже становится различимым узор на плитах внизу. – Как у его жены неделю назад, – она вздрагивает и жмурит покрасневшие глаза. – моя леди. Они останавливаются. Сатин доверчиво жмется к холоду военного платья. – Тогда почему вы здесь? Мне казалось, глава личной охраны Дофина в такие времена должен… – Я пустил к нему медиков. Ступеньки осыпаются на плиты внизу, и только благодаря твердой руке Сатин не рушится вместе с ними. Февральский мороз мешается с запахом смерти. – Поздравляю. Вы только что собственноручно убили наследника Франции, – невысказанное “еще одного” лезвием гильотины висит над ними. – Как я неделю назад, впустив медиков к его жене, – тихо заканчивает Сатин. Их вряд ли оправдывает то, что медицина при кори может предложить лишь кровопускание. Они виноваты тем, что здоровы. Тем, что живы. Их окликают, и Кеноби вновь начинает шептать молитву. Наверху лестницы маячит белое лицо личного помощника Дофина. “Бывшего личного помощника”. – Боюсь, теперь наши дороги совпадают, бывший глава личной охраны. Кеноби вздрагивает, и Сатин крепко сжимает его руку. Впереди белеют мертвенно-бледные ступени. Следующий шаг они делают одновременно.