Баланс

Отабек взялся вырезать снежинки, чтобы хоть чем-то себя занять, а очнулся среди гор бумажных обрезков. И окон в квартире не было столько, чтобы все эти снежинки прилепить. Он отложил ножницы, размял затекшие пальцы, похрустел шеей и столкнулся глазами с Пётей. — Привет! Ты давно тут? Пётя не ответил, подцепил когтем снежинку и уронил, та упала с тихим шуршанием и разметала другие. В прошлом году ёлку боялись ставить именно из-за Пёти. Отабек удивился, неужели Юра не сумеет договориться со своим адским котом, но тот только посмеялся над его наивностью. Нет, с котом договориться нельзя. С демоном можно, с котом — ага, очень смешно. — А если маленькую ёлочку и поставить на полку? — Уронит, я тебе говорю! Но решились всё-таки, и ёлка выстояла до самого рождества. То был чудесный Новый год. Белели снежинки, мерцала гирлянда, ваза с мандаринами никогда не стояла пустой. Отабек верил, что таких новогодних праздников в его земной жизни будет ещё не один десяток, и вот следующий — уже не такой? Сглазил? Сам себя и своё счастье. Обидно до чертиков. Отабек оставил пару снежинок коту, убрал остальные в ящик, смел обрезки, сварил кофе (такую большую порцию, что не поместилась в кружку, и пришлось чуть не половину оставить в турке) и вернулся к компьютеру. Глаза сразу же заломило. Сомнительный это был отдых, снежинки резать, можно было просто постоять у окна и поглядеть, как люди перебираются через сугробы и так бурно реагируют на плохую работу коммунальных служб, что вся их поза и каждый взмах руки красноречиво выражают, что они обо всё этом думают. А вот если наблюдать — красиво и весело. Но Отабеку не сиделось и не стоялось без дела, каждую минуту необходимо было чем-то занять, иначе накатывало то самое, от чего он так старательно пытался спрятаться: мысли «а что если всё впустую?». Что если он не найдет достойного личного ангела человека? Что если таких больше просто нет, и Юра всегда был прав, говоря, что люди не оправдывают надежд даже демонов, что уж говорить о небесах? Тамошние жители так разочарованы, что замуровались в своих облачных замках и даже не смотрят на землю, что тут и как. Не надеются, что что-нибудь высмотрят. Жан, у которого знакомств было побольше, — а среди них достойных людей, — на связь выходил вяло, и Отабека с одной стороны коробило от неловкости (и без того уже уселся другу на шею и ездит, пользуясь «мы ж друзья», надо меру знать, а он как будто не знает), а с другой брала злоба: ему ведь правда очень надо, это не прихоть, не мелочь, а Жан к нему вот так, утомился уже дружеской добротой. На ночные звонки Жан, как оказалось, отвечал охотнее, потому что в предыдущие разы, пусть и через ворчание, но дозвониться ему удавалось, а днем у него будто телефон вечно был не с собой. Хотя несколько раз Отабек попал на «занято». Он написал Жану в вайбер, Жан ответил только вечером, что помнит и присматривается к народу вокруг, пока никого не высмотрел. Хороших людей полно, но ангелы требовательные и переборчивые, кого угодно им не подсунешь. Накануне совершенно неожиданно позвонила Мила и живо поинтересовалась, как идут поиски. Отабек рассказал, как просиживает сутками в группах поддержки и сбора помощи, на волонтерских сайтах и сайтах зоозащитников. Потому что к людям-то, может, ангелы и равнодушны, а вот к безвинным животным может и нет. — Это мудро, — похвалила Мила. — Но тебе нужен кто-то, кто не справляется сам. Ну, кому помощь нужна. — Врачам? — первое, что пришло в голову. — Ох, если б они врачам помогали, мы бы все уже были бессмертными. Нет. Не знаю, как объяснить. В общем, важно, чтобы было намерение, а сил или умений недоставало, чтобы было куда подставлять плечо… крыло. И ещё, — сказала уже на прощание, — ангелы, как и люди, все разные. Как и демоны, подумал Отабек, уперев уголок телефона в уголок челюсти. Вскоре он переполз на форумы, но терпение быстро кончилось. Как люди варятся в этом всем? В болезнях, несправедливости, страхе? И как у них получается не сдаваться, откуда черпают упорство, если им, а Отабеку-то это ясно, не помогает никто. Всё собственными силами, на топливе собственных ресурсов. К Новому году почти везде проводились акции. Помощь деньгами, помощь вещами, помощь участием. Интересно, вот в самом деле только раз в год кто-то вдруг вспоминает, что есть сироты и бездомные котики? Приятно почувствовать себя дедом морозом, прийти с мешком игрушек или просто, порывом, кинуть денег и подумать: не такой уж я плохой человек, да? Неравнодушный. Но есть же те, кто варится в этом всём круглый год? Неужели вот они не возвращают веру в человечество, не перекрывают бездействия остальных, неужели же их так мало? И неужели они, раз уж их мало, не заслуживают поддержки небес? Да дайте же нам хоть шанс! Давали наверняка. Много. Но человечество не воспользовалось и теперь расхлебывает. Настроение испортилось окончательно. Снежинки больше вырезать не хотелось, да и ворох их уже. Может, трафареты для окон? Отабек погуглил, нашел симпатичные шаблоны, вспомнил, что принтер не подключен и закрыл все вкладки, даже не стал сохранять понравившееся. Зачем? К чему он готовится, если Юры всё ещё нет? Пёти в квартире тоже уже не было, и Отабек сам так остро почувствовал, что он сидит в одиночестве и тишине. Он схватил брошенные на стул джинсы, отметил, что носит один свитер уже вторую неделю и тут же об этом забыл. Проходя мимо зеркала в коридоре, шарахнулся, потом понял, что это его собственная небритая рожа. Зарос хуже беса, честное слово. Снял ключи с крючка и выскочил из квартиры. Висящий на соседнем крючке Юрин комплект покачался с легким звоном и замер. На воздухе стало легче. Отабек обошел дом, добрался, перешагивая заваленные бордюры, до магазина и купил бутылку холодного чая с лимоном. Вспомнил, что дома снова нечего есть, но покупать продукты, возвращаться, готовить — нет, к черту. Это всё равно, что смириться, что он теперь будет жить сам. И надо снова налаживать одинокий быт, готовить на себя одного, убираться, когда самому вздумается, занимать ванную на сколько угодно времени. И главное, больше не поднимать голову, когда возвращается домой по темну, чтобы увидеть: в окне горит свет, и порадоваться: Юра ждет. Нет больше здесь Юры. Отабек вернулся к дому. Припаркованных машин почти не было, будень, светло, все на работе, один Отабек бездельничает. Он сел в холодную машину, завелся, и попытался вспомнить, когда последний раз брал заказ. С месяц назад. Они с Юрой планировали взяться за несколько в декабре, подзаработать к Новому году, но Отабек троим уже отказал, не до того было, да и без Юры… Расслабился он, перестал работать один, стал полагаться на сильного напарника, без единого опасения, что того однажды может не стать. Демон же, что ему сделается? Дурак. Верил, что Юра сам не уйдет, не захочет уйти, и в этом-то был прав, а дурак всё равно. Забыл, как много на свете зависит не от него, как много вещей, на которые он повлиять не в силах. И что существует на свете чужая воля, которой он ничего не может противопоставить. Даже Юра не смог, что уж говорить о простом человеке. А финансовая подушка тем временем подтаивала. Нет выполненных заказов — нет денег. Жан наверняка не баклуши бьет, вот почему занят целыми днями, черт подери, Отабек вообще не в себе, раз забыл, почему экзорцист может не отвечать на звонки и возвращаться домой за полночь. А сам Жан молчал, ни словом не обмолвился, что устает, что вымотан, всё равно собирался и приходил Отабеку на помощь. Хватит, в самом деле, ему названивать, он всё уже сделал, что мог. А Отабек ещё далеко не всё! Он достал нагретый в кармане телефон, пролистал историю поиска. Онкоцентры, детские дома, дома инвалидов — если бы небеса хотели помочь им, то уже, наверное, помогают. Может, ангелы и потеряли веру в людей, но Отабек вот не верит, что они бросили человечество на произвол судьбы. Раз уж даже среди демонов сыскались неравнодушные, то ангелы, природа которых — сочувствие и добро, не могут оставаться в стороне от людских страданий. Но куда-то они наверняка ещё не добрались, и задача Отабека привести туда хоть одного. Сохранил первый же адрес и тронулся. Поставленный на пассажирское сидение чай упал на бок и плеснул в пластиковом плену. Вне спального района дороги расчистили, снег уже не валил хлопьями, а еле-еле кружился, и Отабек доехал достаточно быстро, и ещё не успев припарковаться, увидел его. Даже глаза протер: кажется, что ли? Но нет, не казалось. Жан шел, сунув руки в карманы и спрятав подбородок в шарф, мокрые от снега волосы прилипли ко лбу, но он не обращал внимания, а весь подался к семенящей рядом женщине, маленькой и упругой, в яркой куртке и шапке с помпоном похожей на ростовую игрушку. На машину Отабека Жан внимания не обратил, не глядел на дорогу. Они со спутницей дошли до угла и свернули. Пока нашлось место для парковки, да пока Отабек выскочил и сам добежал до угла, тех и след простыл. Он прошелся между домами взад и вперед, какие-то офисы, а рядом жилой дом, а выше таблички с адресом другая: «”Открытое сердце”. Кризисный центр для женщин». Оно. И адрес тот. Но звонить Отабек не стал, и сам себе не объяснил бы, почему именно. Отошел под арку, чтобы снег не заметало за шиворот, и стал ждать. Ждать пришлось недолго, полчаса, а может и того меньше. Жан выскочил из дверей с пластиковой папкой под мышкой, в секунду уже был на углу и скрылся с глаз. Ножищи длиннющие. Когда Отабек нагнал его, Жан уже ушагал далеко и был под вывеской магазина тканей. Он дернулся, почувствовав руку на локте, развернулся всем корпусом, смутился всего на секунду и тут же расплылся в самой искренней из своих улыбок. — Отабек! — Угадал! — Я не отвечаю на звонки, так ты меня сталкеришь? Шучу, шучу. Какими судьбами здесь? — Да просто проезжал мимо. Ты без машины? Подвезти? — Да мне близко. — Всё равно. Жан потянул руку на себя, но та и без того прижимала папку, и пространства для маневра не было, и он пожал плечом, мол, ну ладно, в машине всё лучше, чем на улице. Машина уже остыла, и снимать перчатки он не торопился, папку положил на колени, а сверху руки. Около мизинца сквозь розовый пластик просвечивала эмблема и «Криз…». Отабек покосился, забрал из-под Жановой задницы чай и, держа бутылку обеими руками, сказал: — Я тебя не выслеживал, вышло случайно. — Да сказал же — шутка. Жан переместил руку, закрыв и эмблему, и тут додумался перевернуть папку другой стороной, сверху теперь был чистый лист. — Я и запамятовал, — сказал Отабек, скручивая крышечку, — что ты юрист по образованию. На высшем образовании, да не абы каком, а в хорошем университете, настоял дедушка. Тогда ещё живой. Да, династия, да, экзорцизм, да, дело жизни предопределено и ты ему предназначен, но всё это не повод болтаться сразу после школы по заселенным бесами домам. Заучивать формулы и расположение символов в круге можно и между лекциями, а хорошая профессия не повредила ещё никому. Патриарх семейства Леруа почил, когда Жан учился на первом курсе, и Отабек даже думал, что вот теперь-то он бросит навязанный вуз, но Жан доучился. Доучился, защитил диплом и повесил в родительской гостиной копию, а оригинал спрятал к жизненно важным документам, вроде свидетельства о рождении. — Без опыта работы, — отозвался Жан. — Но что-то помню. Смотрел он не на Отабека, а на проспект. Капот заметало снегом, прохожие торопились по своим делам, наряженная у магазина ёлка вдруг ожила, замигала огоньками гирлянды, хотя было ещё совсем светло. — Не расскажешь? Жан неспешно стянул перчатки, сложил их на папку, так же неспешно размотал концы шарфа и заговорил так же обстоятельно, с расстановкой, совсем не похоже на него. — Не дуйся, что игнорил в последние дни, времени нет, ни черта не успеваю. Днем здесь, вечером постоянно заказы. Я хотел отложить какие-то на потом, но ты же знаешь людей, весь год проблемы свои задвигают, а к Новому году надо срочно расчистить всё жизненное говно. Люди! Я б не брался, но там то ребенок, то беременная, то ещё какая фигня. А здесь, — он мотнул головой на укрытый за домом другой дом, — не отодвинешь особо. Недавно только зарегистрировались, вот это всё, — он постучал костяшкой по папке, — надо решить сейчас, потом каникулы, пока всё заработает — месяц пройдет. А нам надо, чтобы уже сейчас всё работало. Там консультация. И приют. И те, для кого он предназначен, они не могут ждать. Этого Жан не сказал, но разве не очевидно? — Ты не рассказывал, — сказал Отабек с легким упреком. — А тебе до этого? Со своим разгребись сначала. — Почему именно это? Почему женщины? Нехорошо спрашивать, почему именно такую благотворительность человек выбрал. Не сирот, не стариков, а взрослых людей. Отабек уже видел срачи в инете: возитесь со своими кошаками и шавками, детям помогать надо! А в ответ про личинок человека и прочее. Тогда ещё ему подумалось, что помогать надо тем, к кому сердце лежит, а вот оправдываться за это незачем. Оправдываясь и доказывая важность именно своего дела, легко скатиться в полемику «моё важнее, чем ваше». Помощь всегда нужна, и хорошо, что разные люди выбирают разное, и это позволяет охватить если не всех нуждающихся, то хотя бы побольше. Но Отабек всё равно спросил, потому что… Потому что это же Жан. Парень из хорошей полной семьи, объединенной особым и важным делом. У Жана мама и младшая сестра, и воспитан он в духе уважения к человеческому в человеке, и с крепким знанием, что качества не зависят от пола, и никто не должен меньше или больше только потому, что у него между ног чего-то нету или что-то есть. Отабек знает, он сам так воспитан. Так откуда же вдруг понимание, что именно тем, кто столкнулся с жестоким фактом, что не всех мужчин воспитывают именно так, и нужна его помощь? — Ты позволишь? — спросил Жан вместо ответа и достал из внутреннего кармана пачку сигарет. — Опять куришь? — Не курю. Только здесь. Это лучше, чем пить. Так можно? — Окно приоткрой. Жан опустил окно, и между нагретым салоном и холодной улицей появилась приличная щель. Щелкнула зажигалка, сухо зашипел кончик сигареты, Жан глубоко затянулся и выпустил дым в окно. Через две затяжки заговорил, наконец. — Ты с людьми работать не любишь и редко за них берешься, а я наоборот, с объектами работать не люблю, скучно. А тут и с человеком пообщаешься, и с бесом, если повезет. Классно! Экстраверта не переделаешь, подумал Отабек, отпивая чай. Горячего бы сейчас. Додумался тоже, зимой покупать холодный напиток, ещё и из холодильника! А Жан продолжал: — Но минимум половина заказов, сам знаешь, лажа. В смысле, нашей работы там нет. Это же видно с первого взгляда, и обычно я сразу же ухожу, советую обратиться к психологу или даже визитки оставляю, есть у меня парочка знакомых, работают с мистическим мышлением. А тут вдруг, случайно, конечно, с лета повалили заказы, что ни лажа, то от женщины: муж бьет, изменяет, издевается. Фингалы замажут — и ко мне. Я говорю, какого хрена, нет в мужике твоем никаких бесов, он сам по себе мудак, а они смотрят и у меня чувство, что я их последней надежды лишаю. Мол, так ждали, так верили, что я вот приду, изгоню нечистого, и мужик сразу станет нормальный, заботливый, любящий. Ох, как я бесился, ты представить не можешь! И почти каждая, которой скажу, что надо просто уйти, плачется, что денег нет. Ага, на мою работу есть, а комнату в коммуналке снять на первое время — нет? А потом дошло — не знают они, куда идти. Даже если совсем пиздец и кости сломаны — не знают. И в себя уже не верят ни грамма, только в чудо, и в то, что всё ещё можно исправить, и что с этим вот человеком, который её… ещё можно жить. Потому что они уже не помнят толком, как по-другому. Пиздец быстро выветривает из головы нормальную жизнь, и им уже кажется, что вот так — тоже почти нормально. Психологов им советовать бесполезно, а никаких других визиток у меня и не было. Я погуглил — даже не знал, как это называется — кризисные центры, и у меня волосы дыбом встали — как мало! И те, которые есть, еле-еле вытягивают. Спонсорства мало, это ж тебе не дети и не зверушки, а бабы взрослые, которые сами виноваты и вообще, вдруг им нравилось. Волонтеров не хватает, аренда растет. Жан замолчал, покрутил окурок в пальцах и выскочил из машины. Когда он, резво перескакивая через свеженаметенные сугробы, вернулся, у Отабека уже готов был новый вопрос. — И ты на свои средства?.. — Я что, миллиардер, что ли? — перебил его Жан. — Нет, конечно. Я познакомился с женщиной, руководительницей одного центра, который как раз в октябре закрылся из-за… Из-за всего, о чем я говорил. У меня как раз состояние было такое, аж горело что-нибудь сделать. Предложил помощь, психологов знакомых привлек, через маму нашел новое место, здесь аренда дешевле. Помог с переездом, ремонт какой-никакой сделали, обустроили несколько комнат, чтобы можно было селиться с детьми. Гошана помнишь, знакомый мой? Он нам сайт сделал. Работы много, денег мало, ну как обычно в таких делах. И сколько я ни пытаюсь не принимать близко к сердцу — не могу. В жизни таким чувствительным не был, а тут… Вон аж сигареты покупать стал, а не курил же с третьего курса! Но оно того стоит, правда. Я вижу, как они приходят со страхом в глазах, а потом начинают по чуть-чуть в себя верить, в то, что они могут что-то, что они что-то решают в своей жизни. Все эти женщины, девушки, есть даже девчонки совсем. Между собой общаются, делятся опытом, это, знаешь ли, важно, узнать вдруг, что твоя история — не уникальная, что у кого-то тоже такое было, а то и ещё похуже. Вот уж правда. Как Отабек хотел бы, чтобы хоть у кого-то когда-то случилось то же, что у него, и не пришлось бы тыкаться, как слепому котенку, а просто прийти и спросить: у меня демон пропал, что мне делать, по пунктам? — Вам помощь нужна? — спросил Отабек. — Спрашиваешь! Нужна, конечно. Денежная. Ну или хоть какая-нибудь. У нас с детьми многие. Отабек попросил скинуть сообщением номер счета, и пока Жан листал в телефоне, смотрел на него с улыбкой. — Чего ржешь? — обиделся Жан. — Так и не сказал, чего здесь забыл. Что там с твоими поисками, нашел в этом городе хоть одного достойного человека? Телефон Отабека пиликнул, Жан спрятал свой в карман. — Нашел, — сказал Отабек. — Можешь не верить, но я нашел его. Мила потерла руки и выставила ладонями вперед. — Светлый день, — сказала она, хотя шторы были так плотно занавешены, что в комнату не приникало ни лучика света. Отабек был уверен, что медиумы работают только ночью, Мила пояснила, что он путает её со спиритуалистами. Те наводят мистическую атмосферу, а когда это лучше делать, как не ночью. Ей такие мелочи, как время суток, не мешают, а окно закрыла, чтобы никто не подглядывал из дома напротив. Ты не поверишь, какие любопытные бывают люди! Буран сидел тут же, у входа. Теперь не сонный, а очень даже живой, то и дело бил хвостом о косяк и вываливал яркий язык, отчего казалось, что он улыбается и вот-вот рассмеется. — Жан, — позвала Мила, — подойди сюда. Жан сидел на диване, закинув ногу на ногу, и вел себя, как вредный дед, по рассеянности забывший клюку в троллейбусе. Это не хочу, то не буду, и вообще херню вы какую-то задумали. Отабек был с ним терпелив, хотя видит бог, у него от нетерпения дрожали руки. Он поэтому стискивал их в кулаки. Сначала был долгий и громкий спор. В машине, на улице, у Жана дома. По переписке спора не было, потому что со вчерашнего дня они так и не расставались, Отабек даже домой не заезжал. Чувствовал: если от потенциального кандидата в ангельские протеже отлучиться сейчас, то потом его будет уже не поймать. Жан упирался, как французский бульдог, которого ведут на прививку: буквально садился на задницу и говорил «ты меня с места не сдвинешь». Говорил, что если и приставлять к кому-то помощника, то не к нему, он сам помощник куда более крутых и сильных людей. Он не заслуживает. Он отказывается. Но Отабек всё равно привез его к Миле, и только тут, по её смеющимся глазам, понял, что дело вовсе не в том, что Жан считает себя недостойным, дело в дедушке, Леруа старшем! Если Мила не может общаться с ангелами напрямую, значит, ей нужен проводник, кто-то оттуда, сверху, а кто подойдет лучше, чем Жанов родственник, с которым, тем более, давно налажен контакт. Жан отлепился от дивана с таким трудом, будто попал в обучение к шаолиньским монахам, и они навесили свинцовые гири ему на ноги. Буран поднялся на лапы и забил хвостом. Мила протянула руки, и Жан, с мукой на лице, вложил в них свои и сказал: — Это идиотизм. Я приведу вам Яну, вот она правда заслуживает, а я так, на подхвате, это не может считаться достойным делом, я просто… Мила посерьезнела. — Ты просто уже связан с другими мирами, и тебе не нужно объяснять, что происходит, и ты не поймаешь от всего этого психическое расстройство. Вот и всё. Так что прекращай. — Я пытаюсь, — буркнул Жан и сник. — Может, это ему и понравится, с ним не угадаешь. Опять скажет, что я ни черта не делаю, но я хоть старался сделать этот мир лучше. — О, так ты смирился со встречей с дедушкой? — А вы мне оставили выбор?! Буран бил хвостом всё чаще, вывалил язык на всю длину и пыхтел, как переполненный чайник. — Я думала, тебе этого совсем не хочется, так что попросила о помощи Сару, но если ты настаиваешь… Жан схватил её кисти, как это делают влюбленные на картинах и в операх, и видя, какое облегчение отобразилось у него на лице, Отабек и сам зачем-то выдохнул. Но Сара? Кто такая Сара? Буран встал на задние лапы, а передние задрал так, будто положил кому-то на плечи. Кому? Между гордо стоячими ушами материализовалась смуглая рука, а следом за рукой — девушка неземной красоты в не по-зимнему легком зеленом платье. Большие фиолетовые глаза смотрели будто насквозь. И Отабек не увидел глазами, нет, но точно нутром почувствовал, дальше, поверх платья, за узкой, наполовину открытой спиной, расправлены тяжелые крылья. — Хороший, — сказала ангелица, — хороший мальчик. Соскучился. Буран от счастья сходил с ума, на радостях его всё кренило вбок и кренило, в итоге он завалился на пол и раскинул мощные лапы, подставив светлый живот. Ангелица присела и погладила его ласково. — Я Сара, — сказала она, поглядев на Отабека. — Я Отабек, — ответил он. — Я знаю, кто ты, и знаю, зачем ты здесь. Ты хочешь вывести в мир демона. Это запрещено. — Потому я и хочу уравновесить его пребывание в мире. Тебя тоже кто-то уравновешивает. — Это верно, — сказала Сара. — И формально помогаю я не тебе, а человеку, которому не чужды людские беды и боль. Когда отпала необходимость контактировать с дедом, к Жану вернулась его привычная живость, он облобызал руку Миле и заверил, что полностью готов. К чему? Да к чему угодно! Ангелица Сара глядела на него с мягкой улыбкой. Потом заговорила: — Мила сказала мне о том, что ты делаешь, я рассказала об этом наверху. Твоё дело заслуживает поддержки. Вы, люди, уничтожаете свой мир, но охотнее всего вы уничтожаете друг друга. Делите друг друга на категории, устанавливаете странные правила, а потом живете по ним и караете всех, кто против этих правил восстанет. Я рада, что вы самостоятельно доходите до понимания, что это приносит вам вред, потому что когда-то вы нас не слушали. Вы и сейчас нас не слушаете, но некоторые из вас способнее, чем другие. — Ну, — смущенно потупился Жан, — не настолько уж я и лучше. — Я и не сказала «лучше». Мила хихикнула, прикрыв рот. Отабек стоял, боясь шелохнуться и нарушить происходящее. Что конкретно происходило, он не сказал бы, если б его спросить, но что-то происходило точно. Он чувствовал, знал, хотя и не видел, точно как ангельские крылья, но понимал нутром: кроме них четверых и пса присутствует кто-то ещё. Но пока не показывает себя. — О, — не растерялся Жан, — конечно, не сказала, мои извинения. Я просто имел в виду, что понимаю, отчего выбор пал на меня, я и подходящий кандидат, и экзорцист, а когда-то даже подумывал о карьере медиума. Мила, подтверди, — Мила, уже откровенно смеясь, но не отнимая руки от лица, кивнула. — Ангелам проще наладить контакт со мной, чем с простым человеком. Сара нахмурилась, и вместе с ней сдвинул толстые брови Буран. — Ты не такой уж скромный, каким выглядел. — Скромностью хорошо прикрывать отсутствие достоинств, а мои прикрыть нелегко, хотя видят все, я пытаюсь! — Жан, — вмешался Отабек, — пожалуйста. Жан посерьезнел. — Я готов. Если представитель неба готов помочь мне сделать хоть что-то хорошее для людей этого мира, я приму это с благодарностью. Мила? Мила смотрела на Сару, к той под руку подлез пес, и она ласково его поглаживала. Кивнула. Мила странным образом сложила руки, пальцы переплелись так, будто сломались все разом, но лицо её оставалось спокойным. Отабек очень смутно представлял, как работают медиумы, тем более не с душами, пусть умерших, но людей, а с существами неба. Он сам часто и плотно пересекался с бесами, но то всегда была вражда и бой, а здесь наоборот — дружба и благожелательность. Ничего не происходило, но воздух стал свежим, будто их всей компанией вынесло на весенний луг, а перед глазами, мягко кружась, пролетело что-то, что Отабек сперва принял за белые цветки одуванчиков, но попытавшись поймать один, — не задумываясь, рука потянулась сама, — осознал: это тончайшие перья. Пёрышко в его пальцах рассыпалось серебристой пыльцой. Мила расплела руки и одну положила Жану на грудь, к сердцу, а другую прижала к воздуху, словно там было что-то материальное, хотя ничего там не было. Ничего не было, но пес словно сошел с ума, вилял хвостом, припадал на лапы и поскуливал от радости. А от Милиной ладони начал исходить свет. Сначала Отабек так подумал, не разобравшись, но оказалось, нет, свечение исходит прямо из воздуха, будто разгорается фонарь, такой яркий, что даже свет дня прорезает, как тьму. Стало больно глазам. Отабек терпел, пока мог, и всё же не выдержал, зажмурился. Всего на секунду, но когда осмелился приоткрыть веки, она уже стояла там. Высокая, стройная, в длинном платье цвета сливы. Черные волосы не доставали до плеч, яркие губы улыбались. И крылья. Теперь Отабек их видел. Огромные, белоснежные, их бы схватить руками, зарыться носом и вдыхать этот удивительный запах, который… Но тут Отабек, привычный к ужасному, а к прекрасному не особо, если не считать Юру в человеческом воплощении, потерял сознание. Пришел в себя уже на диване. Над ним хлопотал Жан, выжимая ледяную воду из полотенца ему на лицо. Отабек послал его по известному адресу, рядом хохотнули. Он вспомнил, где он и что видел перед тем, как отключиться, и резко сел. Голову повело, но он удержался, навалившись на подлокотник. Овчар Буран обеспокоенно боднул его в колено. Напротив, в креслах, сидели две довольно обычные, если не считать неземной красоты и одежды не по погоде, девушки. — Мои извинения, — сказал Отабек. — Это невежливо, но я должен знать, так что в первую очередь: у нас получилось? — Да, — ответил за всех Жан. — Получилось. Сработало это для тебя или нет — этого точно сказать нельзя. Отабек взялся за лоб, на лбу набухала шишка, он поморщился. Вдруг поверх его пальцев легли чужие, прохладные. — Позволишь? Боль ушла мигом, как не было. И боль, и мутное чувство в желудке от кофе, голода и бессонницы, и даже подвывихнутое давным-давно и болящее на погоду плечо. — Спасибо, — сказал Отабек. — Спасибо, что ты пришла. Я надеюсь, это поможет мне увидеть того, кого я люблю. — И тебе спасибо, — отозвались в ответ. — Я давно хотела побывать на земле, но повода не было, ты нашел его для меня. — Её зовут Изабелла, — вмешался Жан. — Уверен, — сказал Отабек, — вы сработаетесь. Спасибо вам всем, но теперь… — Спеши, — послышался голос Милы. Она стояла в дверном проеме, забрав рукой волосы над виском, и вся как будто сияла. Словно то, что она поспособствовала приходу в мир ещё одного ангела, придало ей сил. — Спеши, проверяй, получилось или нет. Я искренне хотела тебе помочь, обидно будет, если не получилось. — Спасибо вам всем, — повторил Отабек, имея в виду и тех, кого в этой комнате не было. Столько людей и не только людей помогли ему на этом коротком, но таком насыщенном отчаяньем и страхом пути, протянули руку, подставили плечо, не отмахнулись, что их усилия просто не могут пропасть даром. Всё обязательно получилось! Не могло не!

***

Юра не сказал бы точно, сколько пролежал вот так на полу, обложенный котиками и перебирающий в памяти дни своей жизни там, наверху, в мире людей. Только и осталось, что вспоминать да надеяться, что когда-нибудь, когда гнев старшего ослабнет, может быть, через сто лет, а может, и через тысячу, он снова выйдет наверх. Это будет всё тот же мир людей, как бы сами они ни верили, что всё у них круто меняется, но там уже не будет Отабека. И в аду его, конечно, не будет, а наверх, куда он попадет после смерти, Юре ни за что не попасть, сколько бы он не прожил потом. Мог пройти день, что вряд ли, а мог и год — тут уже кто знает, всё может быть. Время здесь текло по-другому, отмеряемое для тех, кто жил долго, почти что вечно, и само слово «время» утрачивало значение. Так что когда отворилась дверь, он не знал, как долго пробыл, окруженный кошачьим мурчанием и своими мыслями. Он сел, а потом всё же поднялся на ноги. Если старший пришел, значит, ему есть, что сказать, и не стоит его злить своей твердолобостью. Вдруг это шанс? Вдруг ему поручат задание, а в награду он сможет подняться наверх раньше, чем через сто лет. Ему всё равно, даже если Отабек там уже полысел и щелкает вставной челюстью. От одного вида демона у Юры, который и сам умел вызывать глубинный ужас одним только взглядом, побежали мурашки по хребту. Он хотел спросить, но молчал, терпел. Если надо быть смиренным, он постарается быть смиренным. Хотя бы на время. — Твой человек… — начал старший и сделал паузу. Он дошел до выступа в стене, сел, к нему на руки тут же запрыгнул толстый рыжий кот и стал тереться щеками. — Что? — спросил Юра, голос почти не слушался. — Что — мой человек? Прошли годы, он умер, так что можешь отсюда выходить. Это? Только не это! — Твой человек расстарался. Странно для смертного. Я не ждал. — Кот терся, его теснил второй, черный, а того уже теснил полосатый третий. — Равновесие, которое мы восстановили, забрав тебя, снова нарушено. У Юры подкосились копыта, но он не выдал себя, привалился плечом к выступу. — Как? — Притащил в средний мир ангела. Какова наглость! Мы теперь в меньшинстве! Мы! Это «мы» прокатилось до свода и вернулось назад, рухнув Юре на макушку прямо между рогами, и прижало к земле. Он боялся сказать что-то, боялся спугнуть. Впервые ему здесь, в нижнем мире, в его родном мире, было неуютно и страшно. Страшно от неизвестности. И от страха он понял не сразу — путь открыт. Путь открылся, но Юра всё равно не спешил. Он уже ушел один раз, буквально сбежал, и что же, его дернули назад, когда посчитали нужным. Это не выход. Выход — в другом. В позволении. Теперь — в приказе. Раз уж нарушен баланс и в мире людей не хватает демона, чтобы уравновесить. Отабек, что ты там вытворил, херов выдумщик? Если рисковал и опасности себя подвергал — Юра ему задаст! Так задаст! Едва доберется. — Иди, — сказал демон, наглаживая котов. Так буднично, словно отсылал на работу к котлам. — Иди-иди. Ноги уже не дрожали, но уверенности в них не было, и Юра поэтому медленно, а не от страха, подошел, но не к выходу, а к нему, к тому, кого в мире людей звали бы дедушкой, и сказал: — Спасибо. Я благодарен. Я больше не подведу. Тот только махнул рукой, тяжело, по-старчески, и напутствовал: — Не привязывайся к нему чересчур, люди смертны. — Да, — согласился Юра, — но в отличие от нас, у них есть посмертие.

***

Отабек понятия не имел, как это должно сработать. Как сообщаются между собой другие миры, насколько тонок баланс и как скоро внизу узнают, что он нарушился. И когда узнают — что сделают? Отпустят именно того демона, за которого он боролся весь этот месяц, или какого угодно другого, изгнать которого у самого Отабека не хватит сил и придется звать на помощь Виктора? Но вдруг получится? Вдруг уже получилось? Он мчался так быстро, как мог. Проклинал каждый красный сигнал светофора: я спешу, у меня сердце выскакивает и бежит вперед по дороге, так какого ж черта ты светишь?! Же-елтый. Зеленый! Припарковался с трудом, соседи уже возвращались домой и места перед домом позанимали, это тоже дернуло нервы. В сторону лифта он даже не поглядел, взлетел по лестнице так, что и Сара с Изабеллой не обогнали бы его на крыльях. А у двери застыл. Ключ в горячих руках не подрагивал, а ходил ходуном, и Отабек еле-еле всунул его в скважину. С трудом, словно заржавел сердечник, повернул. Сейчас отворит, а в прихожей сидит Пётя, и глаза у него горят тем самым адским огнем, который видно только в темноте. У Юры они горят так же. Дверь поддалась. В комнате горел свет, и Пётя сидел в прихожей, положив хвост так, что Юра в любой момент рисковал на него наступить, а сам Юра стоял, расставив ноги и сложив руки на груди, и спросил тут же: — Где это тебя носит? Новый год на носу, в квартире конь не валялся! Ни гирлянды, ни шарика, спасибо хоть снежинок нарезал. Дверь захлопнулась. Отабек хотел оправдаться, мол, не успел, прости, но прямо сейчас начну, коробка с гирляндой в кладовке, но Юра шагнул, — волна жара окатила Отабека ещё с полуметра, — подхватил его под бедра и поднял, прижав спиной к холодной двери. — Я знал, — зашептал он в губы. — Знал, что ты меня вытащишь. Я сам никак не мог, честно, я пытался — никак вообще. Я верил в тебя. — Я боялся не успеть до Нового года. — Ты псих, я боялся, ты до смерти своей не успеешь. Наконец они прижались губами, и Отабек, который ни на секунду, даже во сне о Юре не забывал, вспомнил, какой же он горячий. Демонически, адски горячий. Уж Отабек-то, побывавший в аду, это знает. — Поверить не могу, — сказал Юра, задыхаясь. — Ты серьезно приперся в ад! На что ты вообще надеялся? Хорошо хоть ноги унес. — Ты видел меня? — Почувствовал. — А я тебя видел. Юра замер и отпустил его ноги. Отабек, раскорячившись, встал на пол. — Видел? Меня? — Точно. И знаю, что ты мне врал. Видишь — сердце не стало. Отабек расстегнул куртку, взял Юрину руку и прижал ладонью себе к груди, как делала Мила, призывая в мир ангела. Сердце колотилось так, что Отабек чувствовал его в горле. Юра стиснул кулак, сгреб свитер в горсть, потом распрямил пальцы, прижал теснее. — Ты смелый. Отабек взялся за мягкие щеки, поднял лицо и поцеловал лоб, переносицу, скулы, маленький подбородок и губы, опять губы, и уже было не оторваться. — Как ты умудрился это всё провернуть? Ангелы — заносчивые суки, как ты его сюда вытащил? — Её. Неважно. Я потом расскажу. Я рад, что ты здесь. Я думал, с ума сойду. — Я посылал к тебе Пётю. — Спасибо. — Он мне рассказывал о тебе. — Прекрасно. — Я люблю тебя, и мне плевать, что ты когда-то умрешь. — Это мило. — Ты не бросил меня вот так, и я не брошу тебя. Я обязательно что-нибудь придумаю на будущее. Мы никогда не расстанемся. — Я тебе верю. Пётя, мяукая и мурлыча, терся около ног.