gold rush.

Донхёк красивый. Даже не так. Он безумно красивый. Живое воплощение грации и элегантности, чувственной юности и цветущей неуловимой весны. От него дух перехватывает, и немой восторг просит приберечь слова, потому что не в их компетенции в полной мере передать то великолепие, которое этот юноша несёт в себе. Кожа — солнцем вылитая бронза; в глазах отражается звёздный океан, и аромат возвращает на дикие цветочные поля, которые невозможно заново отыскать, но так отчаянно хочется сохранить у себя в сердце. На кончиках пальцев — музыка, а веснушки на щеках словно отличительный признак принадлежности небу. Марку прикасаться страшно. Он себя чувствует неотёсанным грубым подростком, впервые познающим любовь: подступиться боязно очень, но так сильно хочется, что руки начинают дрожать, и все инструкции к тому, как правильно сделать вдох, перестают работать. Кажется, что если протянуть ладонь, то всё растворится, будто происходящее — всего лишь жестокая игра воспалённого воображения. Волнение сковывает тело и лишает возможности двигаться. — Марк, что с тобой? — голос Донхёка сладким нектаром разливается по венам, выводя из подсознанием внушённого транса. — Иди сюда, пожалуйста… Донхёк желанный. Сам по себе. Ему даже не нужно пытаться быть соблазнительным, кокетничать или идти на уловки. К нему тянет просто потому, что он остаётся собой: немного неловким, очень невинным и во всех смыслах тёплым. Его постоянно хочется обнимать, целовать, носить на руках. Смущать. Вызывать улыбку признаниями, спонтанными стихами и повторёнными строчками из случайно услышанных песен. Марк с трудом сдерживает себя, чтобы не делать всего этого постоянно. Боится надоесть. Переживает, что трепет, скрытый в прикосновениях и словах, себя изживёт, потому нежность его словно пленник, которому видеть солнце позволяют лишь в отведённые часы. Донхёк безумно желанный. В этот самый момент, когда вокруг вакуумная тишина летней ночи и приятная прохлада свежей постели. Немного растрёпанный, разгорячённый. С шальным блеском в глазах, играющим румянцем и искусанными губами. Одержимый стремлением нравиться больше и намерением сгореть секундной вспышкой. В своей шёлковой рубашке цвета золота, которая с привычной повседневностью никак не сочетается, вызывая целый спектр новых эмоций. Марка ведёт. Каждая его фантазия — Донхёк, но в обычные моменты приходится сдерживаться, чтобы не нарушить гармонию чистоты, не отобрать невинность и не принести сожаления, потому когда картинки, подбрасываемые воображением, оживают в реальности, первым делом хочется расплакаться. — Любимый, что-то не так? — обеспокоенно спрашивает Донхёк, тыльной стороной ладони ласково касаясь чужой щеки и бережно смахивая непрошеные слёзы. — Всё в порядке, — Марк позволяет себе лёгкую улыбку и, наконец, расслабляется, отгоняя всех внутренних демонов, умоляя их заткнуться хотя бы сейчас. Донхёк любит и позволяет любить его в ответ. Отзывается на каждое прикосновение. Растворяется в поцелуях, несущих в себе гораздо больше, чем просто желание. Блаженно прикрывает глаза, тем самым полностью открываясь сжигающей дотла страсти. Марк сминает мягкие губы своими, не позволяя сделать даже вдох, попутно расстёгивает пуговицы на донхёковской рубашке, но не спешит от неё избавляться. Лишь спускает переливающуюся ткань с плеч с лёгким нажимом, отчего Донхёка в дрожь бросает. Нежность шёлка, жар родных рук — контрасты сменяют друг друга, вгоняя в лёгкую растерянность. Лёгкие сдавливает от нехватки воздуха из-за долгих и настойчивых поцелуев. Донхёк больно кусается, заставляя прерваться и требуя хоть немного отдышаться. Вдох. Выдох. Грудь беспокойно вздымается, на кончике языка слегка уловимый стальной привкус крови. Марк с долей разочарования вынужденно отстраняется, но увиденное вызывает в нём благодарность ко всем уверованным богам. Донхёк, обласканный золотом, выглядит настолько возбуждающе, что после этого момента Марку совсем не жалко попрощаться с жизнью. Оттого он возлюбленным любуется, как в последний раз: запоминает каждую деталь, взглядом скользит от шеи и ниже, отпечатывая в памяти каждый изгиб, каждую родинку или по неосторожности приобретённую царапину. А после, предсмертный ритуал повторяет уже губами. Выцеловывает изящную шею, на вкус пробует солёные смуглые плечи. Оставляет под рёбрами расцветающие красным бутоны роз, обиженно требуя запомнить себя и заставляя надрывно выстанывать собственное имя, отчего голос постепенно ломается. Донхёк трепетно пальцами хватается за неброскую чёрную футболку и очень аккуратно тянет Марка на себя. Накрывающее с головой смущение не позволяет ему коленями сжать чужие бока так сильно, как ему бы хотелось, и так не вовремя проявляющаяся неловкость лишает возможности попросить о большем. Всё это сковывает, мешает насладиться моментом, сдерживает рвущуюся чувственность, которой всё ещё так мало жара, так мало любви… Марк решает помочь расслабиться. Переступает давно уже ненужные им границы и стягивает со стройных ног мешающие скинни джинсы. Успокаивающе поглаживает где-то под коленкой и склоняется к Донхёку вновь, оставляя влажную дорожку поцелуев вдоль низа живота, отчего младший начинает метаться по кровати — это отзывчивость и необходимость ломают все внутренние барьеры. Марк крепко сжимает пальцами чуть угловатые бёдра и немного больно кусает за тазобедренную косточку, заставляя затихнуть, и с замиранием сердца ожидать того, что последует дальше. А дальше следует то, от чего смущается даже за всем наблюдающая луна, — Марк позволяет фантазиям оживать, зубами стягивая донхёково нижнее белье (никем не ожидаемая выходка). Прохлада ночи холодит обнажённую кожу, горячее дыхание одновременно с этим обжигает. Донхёку так хочется стыдливо свести колени, чтобы скрыть собственное возбуждение, но сильные руки не позволяют. Держат крепко и фиксируют на месте. — Доверься мне, — голос у Марка хриплый, низкий, с ума сводящий и не позволяющий в его словах сомневаться. Донхёк прикрывает лицо руками и обмякает. Ему с самого начала некуда было бежать. Ему с самого начала никуда убегать и не хотелось, и тому подтверждением становится тихий, жалобный стон, когда Марк целует внутреннюю сторону его бедра, пропуская по телу тысячу и один электрический заряд. Выбивает судорожный вздох, когда кончиком языка касается смазкой сочащейся головки, так медленно и ощутимо ведя ниже после… Смелостью своих действий превращает Донхёка в бездумно подчиняющуюся марионетку, показывает новую грань удовольствия. Марк без раздумий опускается на дно забвения, позволяющего проявлять наглость, местами даже грубость, пропускать до этого пугающую похоть через себя. Находит до этого скрытые в самом себе черты. Так Донхёка он пробует впервые, открывая для себя новые оттенки власти и вседозволенности. Изучает новые грани чувствительности и чувственности. Ощущает, как самые смелые мечтания обретают реальную форму. И по вкусу это представляется истинным наслаждением; пьянит, как самый дорогой алкоголь. Терпко, запретно, одурманивая своим воздействием. Марк расслабляет горло, вбирает глубже и низко стонет, отчего Донхёк под ним едва не срывается на крик. Поднимает взгляд, и из-под полуопущенных ресниц наблюдает за тем, как младший отчаянно борется с желанием запустить пальцы в чужие волосы, как путается в своей золотистой рубашке, потому что манжеты расстегнуть никто не потрудился, и едва сдерживает накатывающее от беспомощности раздражение. Марк давит в себе усмешку, чтобы неосторожным жестом не задеть чужую ранимость, и находит ладонь Донхёка своей, прибавляя решимости, и, наконец, позволяя пропустить сквозь пальцы собственные, немного жёсткие, волосы. Донхёк сжимает их с присущей ему нежностью, и расслабляется. Прогибается в спине навстречу, даже не пытаясь хоть как-нибудь задать собственный ритм. Ему, юному и невинному, всё это абсолютно в новинку, потому он просто принимает всё то, что даёт ему Марк, и чисто подсознательно, в благодарность, сладко стонет, не догадываясь даже, насколько волшебно может звучать для старшего. Если быть честным, когда Донхёк впервые примеряет новенькую рубашку в начале вечера, неловко переминаясь с ноги на ногу, и, только после одобрительной улыбки демонстрируя своё приобретение чуть более уверенно, в голове всё кажется совсем иначе. Марк просто любуется, в который раз отмечая чужое-родное совершенство, и лишь по глупой неосторожности допускает мысль о том, как бы в одном своём золотом одеянии Донхёк смотрелся бы, стоя на коленях; как бы смущался своей неопытности; как отводил бы взгляд. Отогнать извращённую фантазию не выходит весь остаток вечера, а в голове даже рисуется чёткий план того, как воплотить эту фантазию в жизнь… Марк подтягивает Донхёка к себе за бедра ближе, и губы сжимает у основания, отчего у младшего под веками собственное небо озаряется яркой вспышкой, а с губ сладким стоном срывается единственно важное в этот момент имя. Донхёк ловит свой первый в жизни оглушающий оргазм, выгибаясь изящной дугой, и в очередном немом крике соблазнительно приоткрывая пухлые губы. После, жадно хватает воздух и постепенно открывает глаза, словно заново обучаясь умению видеть. И первое, что он видит — нависающий над ним Марк, довольно улыбающийся тому, что всё идёт совершенно не по его плану, и с этого момента для Донхёка будто открывается целый новый мир, от чего внутри разыгрываются не поддающиеся описаниям эмоции. Марк бережно распутывает донхёковы каштановые волосы и мягко ведёт ладонью по щеке, успокаивая бурю осознания и непозволительных сомнений. Донхёк ластится к его руке и чувствует себя бесконечно красивым, желанным. Любимым. Целует чужое запястье, просит и Марка чувствовать себя так. И, кажется, его просьба не остаётся неуслышанной.