gold rush.

Остров Свободы. Сколь ироничное название, легко вводящее в заблуждение не посвящённых в детали; приманивающее юных глупцов, пытающихся избавиться от пут общественного мнения, давления, ответственности. Обещающее страстные приключения на одну ночь без вреда для сердца. Никто не чувствует подвоха до тех самых пор, пока сам не оказывается в центре событий и не приходит к осознанию, — здесь самая настоящая тюрьма. Стены в ней из дыма от сигар, заключённые — люди без мотивации, склонные прожигать свою жизнь за домино и бесконечной пьянкой. Любовь — строгий надзиратель, которому нет дела до невиновности новой цели. Никто не предупреждает о том, что план побега нужно составлять заранее, и Марк с жестокой реальностью сталкивается слишком неожиданно. Он теряется и позволяет увести себя в клетку с невидимыми прутьями. А вокруг лишь бесконечный белый пляж и нескончаемая громкая музыка — никто не услышит криков о помощи от сердца, сжатого в тиски. И Донхёк, не ведающий о масштабах катастрофы, продолжает танцевать.

***

Они знакомятся в аэропорту, успевая назвать лишь имена. Друзья друзей, общие знакомые. Джонни говорит, что чем больше компания, тем веселее, а потом объявляют открытие регистрации и становится как-то не до разговоров. Нужно уследить за вещами, не потерять посадочный талон и привести в чувства тех, кто не дождался встречи с истинным бакарди и напился традиционного соджу прямо перед приездом такси. Донхёк выглядит как самый обыкновенный пай-мальчик, каких Марк множество раз встречал до этого, но что-то в его образе не даёт покоя весь полёт. То ли родинки на щеках, то ли золотой блеск в глазах. Про него тут же хочется расспросить, узнать побольше, но Марк от друзей сидит далеко, снова находя подтверждение ссоры с удачей. Остаётся только теряться в догадках и убивать время за изучением испанских фраз, ответ на которые всё равно понять поможет только интуиция. А дальше всё в какой-то обратной пропорциональности кубинскому ритму жизни. Бешеный круговорот событий: краски, громкие голоса, люди, музыка, шум. Туристические улочки сменяются трущобами, доброжелательные жители центра превращаются в агрессивно настроенных воров, а после всё вновь возвращается на свои места. Внимание рассеивается, Марк происходящее воспринимает какими-то мутными отрывками, цепляясь лишь за те моменты, в которых присутствует Донхёк. Сиеста. Все заведения в округе закрываются, и компания друзей остаётся на улице в самый разгар солнцепёка. До хостела далеко, а идти куда-то ещё становится неожиданно лениво, потому они решают последовать примеру местных жителей и укрыться в тени деревьев. Марку свои старые джинсы совсем не жалко, и он садится прямо на траву. Спать совершенно не хочется — он решает наконец попробовать купленные ещё по прибытии сигары со вкусом шоколада. Увлекается процессом достаточно, чтобы перестать обращать внимание на реальность. Марк крутит свёрток в руках, следуя указаниям продавца и находя сторону, с которой нужно начать курение. Втягивает насыщенный запах табачного листа, и только после решается поджечь кончик. Вот только владелец магазина не успел объяснить тонкости самого процесса, поэтому неопытный турист совершает огромную ошибку — затягивается сразу, и, конечно же, давится нахлынувшим в лёгкие дымом. На глазах выступают слёзы, а предчувствие лёгкой эйфории как по щелчку растворяется в воздухе. — Ставлю тысячу вон на то, что ты себя с сигарой не так представлял, — Донхёк материализуется рядом будто бы из только что растворившегося облака дыма, заставляя вздрогнуть. В его интонации нет намёка на издёвку, но видно, что вся ситуация его забавляет. — Нарисовал себе картину такого мафиозного босса, уставшего от жизни и пытающегося расслабиться при помощи лучших сортов табака. Так ведь всё и было? Отрицать нет смысла, потому Марк лишь неопределённо хмыкает в ответ. Находит опору в виде дерева у себя за спиной и прикрывает глаза. Заранее знает, что им будет комфортно без слов. Любопытство подмывает изнутри, но у них ещё найдётся время попытать шанс не разочароваться в личностях друг друга, а пока... Сиеста призывает к тишине. Рядом отчётливо слышится размеренное дыхание, и горечь за первый неудачный опыт с сигарой отступает куда-то на второй план. Наступает новая пора туристического круговорота. Музеи, поля с сахарным тростником, путешествие на автобусе с гидом. Всё практически за копейки, и Джонни требует узнать страну изнутри, культурно просветиться, потому что напиться до беспамятства можно и дома, а вот возможность посмотреть на изыски архитектуры эпохи испанской колонизации выпадает достаточно редко. Температура поднимается выше тридцати. Жарко. Марк чувствует, как неприятно липнет мокрая футболка к спине и завиваются чёрные кудри. Хочется бросить всё, уехать домой и закрыться в комнате. Он здесь отдыха ради, а его заставляют бесцельно наматывать километры в поисках сокрытых от глаз зевак сокровищ. Пытается мужественно молчать, но хмурый взгляд его выдаёт с потрохами. Донхёк говорит, что Марк похож на корейскую версию Че Гевары. Ещё хоть один случайно произнесённый экономический термин, и он точно устроит революцию, о которой будут говорить даже спустя десятки лет. — Если у вас начинается дрожь негодования при каждой несправедливости, то Вы мой товарищ!* — Ради всего святого, Донхёк. — Что? — Заткнись. К вечеру пыл самого старшего и неугомонного стихает, и они дружной компанией отправляются в небольшое кафе напротив их временного пристанища, чтобы отведать знаменитых жареных бананов. На вкус довольно недурно; лимонад освежает, а желание убивать медленно отступает. Марк со своего места около стены спокойно может наблюдать за Донхёком, сидящим едва ли не в центре стола и залпом поглощающим истории интересные и не очень. Если провести невидимую линию между его родинками, то получается примерное очертание созвездия Малой Медведицы. Интересный факт, от которого по всем внутренним барьерам расходятся мелкие трещины. Одного удара достаточно, чтобы сломить оборону. Донхёк шутит и звонко смеётся. Звучит как безудержная юность, выглядит как неуловимая свобода. Каким-то невообразимым образом умудряется сочетать в себе светлое начало невинности и тёмное продолжение лёгкой степени циничности. Балансирует на тонкой грани между познавшим жизнь мудрецом и только изучающим мир ребёнком. Читать легко, как и любую другую загадку, но на понимание требуется время. Марка к Донхёку тянет, как Эрнеста к революции. Остаётся только решиться. Но пока сил хватает только на извиниться и выйти из-за стола, чтобы первым отправиться в хостел. Забраться на верхний ярус шаткой кровати и отвернуться к стене, принимая позу, в которой открываются самые неожиданные ответы на терзающие вопросы. В жертву приходится принести ценные часы сна и немалое количество нервов. На утро Джонни вещает слишком бодро — настолько, что в него хочется запустить подушкой (или чем-нибудь потяжелее), но он вовремя успевает сообщить радостную новость. Вечером их ждёт белый пляж, ром, кубинская сальса и долгожданное забвение. Перед этим нужно лишь пережить поход на местный рынок, потому что бессовестно забывать про сувениры и появляться на вечеринке в спортивных штанах как-то совсем не солидно. С этим абсолютно все соглашаются. Они отправляются на традиционный базар, которого не найти на пёстрых туристических картах. Сталкиваются с удивлёнными взглядами продавцов, стойко выдерживают напор попрошаек и едва не нарываются на конфликт с теми, кто резко пытается завысить цену. Английский на окраинах всё ещё не в почёте, потому вся ситуация выглядит довольно комично, когда сделка происходит на смешении ломаного испанского и раздражённого корейского. Марку становится поистине весело. Он на ходу заучивает какие-то фразы, набирает всяких безделушек, пытается в общение с местным населением и наконец добивается того, что ему показывают, как правильно курить сигары. Без навязанных маршрутов расслабляется, прибавляет в воодушевлении, и охотно соглашается, когда Донхёк предлагает купить рубашки для вечера. Марк с выбором особо не заморачивается и утвердительно кивает на предложенную чёрную рубашку в мелкий цветочек. Свободный крой обещает избавить от жары, и этого вполне достаточно, чтобы не продолжать поиски. С Донхёком всё оказывается сложнее, потому что он для себя ищет что-то особенное. Несчастному продавцу даже приходится отвести их к другому ларьку, чтобы мальчишка перестал терзать ему душу своей неудовлетворённостью ассортиментом. Марку самому становится интересно, что так отчаянно пытается найти его спутник, но его так и оставляют с подвешенной интригой, потому что Донхёк свою покупку с хитрой улыбкой прячет в рюкзак, не позволяя взглянуть даже краем глаза. А потом обнаруживается вопрос куда важнее. Они отстают от основной группы и теряются посреди огромного рынка. Донхёк ждёт, что Марк будет злиться, но тот лишь пожимает плечами, мол «ничего не поделаешь», и при помощи разговорника просит случайного прохожего указать на путь к выходу. Будто бы сама судьба готовит их к великому перевороту и просит побыть немного наедине. Марк это принимает со всей благодарностью, смиряясь с тем, что жизнь его на всей скорости несёт к неминуемому концу. А у Донхёка до приятного тёплая ладонь и умилительное выражение лица, когда он просит обратно вернуться на ретро-такси. В машине пахнет кофе, морем и табаком, как и во всём городе. Водитель самозабвенно подпевает песням по радио и своим, утомлённым солнцем, пассажирам предлагает делать то же самое. Донхёк с охотой соглашается, и просто тянет последние слоги своим нежным голосом, совсем не вписываясь в кубинский колорит, но прекрасно его дополняя. Глаза его горят счастьем, пальцы подрагивают от лёгкого волнения, в волосах играет спокойный ветер. Он живёт этим моментом, а Марк чувствует себя мрачным бандитом, влюбившимся в сладкую девочку. Такси плавно довозит их по улицам без пробок, и они расстаются до самого вечера, потому что каждого утягивает своя компания друзей и мелкие хлопоты перед наступлением заката. И вот, момент истины. Марк почти не отходит от барной стойки, но при этом остаётся абсолютно трезвым. В его стакане плещется нетронутая безалкогольная пина колада, которой не выйдет утолить жажду до свершения революции. Музыка звучит как призыв к действию, танец здесь — инструмент, а Донхёк — главная цель. Только ноги утопают в белоснежном песке, и путь до деревянной площадки кажется чересчур тернистым. Стоит закрыть глаза, и толпа представляется армией правительства, при которой нельзя действовать в открытую. А Донхёк всё танцует, танцует, танцует… Джаз, ритмы сальсы, какие-то современные миксы; он подхватывает абсолютно любую музыкальную волну. Его золотая рубашка сверкает в огнях уличных фонарей, и в расстёгнутых пуговицах заключаются скрытые лозунги, пока багровые тени говорят о страсти. Загорелые колумбийки от него в восторге. Они переговариваются на языке жестов, ярко улыбаются и уже пробуют коктейли из стаканов друг друга, что повышает градус веселья в несколько раз. Марк не может оторвать взгляда. Ему хочется то ли напиться до беспамятства, то ли подойти к Донхёку со спины, прижаться к его бёдрам своими и пустить всё на самотёк, — для первого не хватает слабости, на второе всё никак не наберётся решимости. Остаётся только смотреть и надеяться, что в какой-то момент небо обрушится и закончит эту адскую пытку неопределённостью. Марк не революционер, а так. Безвольный пленник собственноручно выстроенной тюрьмы. Ночь постепенно уступает место утру. До рассвета ещё остаётся время, но небо уже очевидно светлеет. Местные жители, для которых в таких сборищах нет ничего особенного, нового, отправляются на поиски других развлечений. Запасы рома стремительно уменьшаются, потому пришедшие выпить решают разойтись по домам. Марк, вымотанный насыщенным днём вкупе с собственными мыслями, умудряется задремать прямо за барной стойкой, и будит его горячее прикосновение чужих ладоней к коленям. — Bailamos? — Донхёк спрашивает о готовности совершить революцию. Они долго смотрят друг на друга, неосознанно сокращая границы личного пространства до минимума и доходя до последней точки перед поцелуем. Донхёк дышит тяжело, за ним тянется лёгкий шлейф запаха алкоголя, а макияж практически полностью стёрся. Только вот взгляд абсолютно трезвый и осознанный. Марк наконец полностью возвращается в реальность и принимает её со всеми последствиями. — Потанцуем, — он свою готовность к перевороту подтверждает. Донхёк улыбается как-то совсем беззаботно, и тянет за собой на опустевшую танцевальную площадку под практически стихшую музыку. Движения его лёгкие, плавные, располагающие к себе и позволяющие расслабить плечи. Он жестами просит взять его за руку, а вторую ладонь расположить на рёбрах, отчего на секунду кажется, что ритм сердца слышится куда отчётливее звуков, доносящихся из колонок. Приятно тёплый. И Марк почти не дышит, когда Донхёк неожиданно прижимается к нему вплотную и пару раз выводит бёдрами восьмёрку под плавный мотив. — Сальса, — мягко поясняет он, и это последнее обронённое слово между ними до самого рассвета. Языка тела оказывается вполне достаточно, чтобы достичь понимания. Они танцуют до тех пор, пока музыка не умолкает окончательно и первые лучи солнца не касаются остывшего за ночь песка. В какой-то момент колено Марка оказывается между разведённых ног Донхёка, обе ладони — на до неприличия женственных бёдрах, а разгорячённый сальсой мальчишка крепко обнимает его за шею. Одно сбившееся дыхание на двоих и всколыхнувшееся красное знамя позади. Они друг о друге всё ещё не знают ничего, кроме имён да ничего не дающих мнений на отвлечённые темы, но это никак не мешает Марку повалить Донхёка на песок, когда они совершают побег куда-то в сторону моря, и целовать до того самого желанного забвения, которого изначально хотелось добиться с помощью алкоголя. Не мешает до конца расстегнуть пуговицы на золотой рубашке и припасть губами к солёным плечам, чтобы утолить наконец адскую жажду, с которой так и не справились пина колада. А Донхёк стонет нежно, мягко. Сладко. Перебирает чужие, вновь завивающиеся пряди, и даже не подозревает, что ради такого, как он, и свергаются правящие верхушки, устанавливаются абсолютно новые режимы, строятся целые республики. Марк едва вспоминает про существование обыкновенных правил приличия, когда его ловкие пальцы замирают всего в миллиметре от пуговицы на донхёковых джинсах. — Кстати, а ты знал? — первым тишину нарушает Марк, когда они всё же немного успокаиваются и, соприкасаясь плечами, устраиваются подле мирных волн. — Мне нравится, когда меня зовут Минхёном. Донхёк садится к нему вполоборота, и растягивает губы в очаровательной улыбке. — Обязательно познакомимся заново, как вернёмся обратно, — с долей задорности в голосе, но абсолютной серьёзностью в глазах, чтобы после на полтона ниже озвучить свою искреннюю просьбу. — А теперь... поцелуй меня ещё, Минхён. Они целуются снова, потому что лишь честность в своих желаниях позволяет обрести свободу, а истинным революционером движет великая любовь.