gold rush.

Понедельники имеют удивительное свойство сливаться воедино, превращаться в обыденную рутину и раздражать отсутствием каких-либо видимых отличий. Проходят красочные выходные, в которых каждый раз присутствует новая деталь, и снова наступает то самое унылое утро, когда снова приходится рано вставать и силой воли заставлять себя выйти на улицу. Пережить путь до школы, на котором встречаются люди с абсолютно одинаковыми лицами, выражающими недовольство грядущей рабочей неделей. Повторяются и забитые автобусы, и даже поводы для ругани среди громких пассажиров. Донхёк сюжет грядущего дня знает наперёд, потому перестаёт обращать внимание на окружающий мир и устало прикрывает глаза. Сейчас он приедет на учёбу, отсидит занудные уроки, из которых пригодится ему только половина, и снова отправится на задний школьный двор, в то самое место, где не работают камеры. Дождётся прихода Джено и отдаст ему все свои карманные деньги, стараясь не смотреть в глаза напротив ненавистным взглядом, чтобы не получить очередной болезненный удар, приходящийся аккурат в солнечное сплетение. Прервать бесконечную восьмерку возможно, но сложно, потому что Донхёк не может пропускать каждый учебный понедельник или же дать отпор Джено, потому что тот никогда не ходит один, заручаясь поддержкой своих таких же нахальных друзей. Можно тоже привести кого-нибудь на помощь, но крупная школьная драка не останется без внимания учителей, что обязательно повлияет на успеваемость и характеристики всех участников, и это обесценит все приложенные усилия. Донхёк решает перетерпеть и получает награду за все пережитые страдания, — система ломается. Очередной поход за школу разворачивается по совершенно новому сценарию, который оказывает значимое влияние на грядущее будущее. Деньги переходят в руки Джено, его кулак сжимается, потому сегодня он явно не в духе, но ударить ему не позволяют, неожиданно прерывая процесс дополнительного запугивания. Донхёк зажмуривается, потому совсем рядом раздающийся голос друга списывает на слуховые галлюцинации. — Не смей его трогать, — звучит достаточно угрожающе, чтобы переключить внимание обидчика, но всё ещё недостаточно реально, словно где-то на периферии сознания. — А это ещё кто такой? — зато Джено вполне себе материален, и вряд ли он будет вести диалог с самим собой. — Разберитесь с ним. Донхёк позволяет себе открыть глаза, и перед ним предстаёт уморительная картина: два бойких старшеклассника, известные своим постоянным участием в драках, всё никак не могут совладать с пришедшим в одиночестве студентом. Он отбивается от них с такой удивительной лёгкостью, что в какой-то момент их охватывает чувство растерянности, и исход этой потасовки заставляет Джено отпустить Донхёка и вмешаться самому. У него дела обстоят чуточку лучше, ведь ему удается даже разбить чужаку губу и оставить ссадину на скуле, но везение длится недолго. Джено получает коленом в живот, а после его рубашка пачкается каплями крови из разбитого носа, и школьникам в этой драке приходится сдаться и покинуть территорию, чтобы избежать дополнительных увечий. — Донхёк, ты в порядке? — Марк, ломающий повторяющуюся систему понедельников, теряет всю свою хладнокровность и в растерянности пытается найти на младшем следы каких-либо повреждений. Не находит, и вздох облегчения слетает с его губ. — Пойдём, я отвезу тебя домой. В машине у Марка приятно пахнет его же одеколоном, и аромат этот позволяет немного расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Донхёк смотрит на свои раскрытые ладони и пытается найти ответы на резко возникающие вопросы, которых становится неожиданно много. Например, почему он первым не попросил у старшего помощи. Они ведь друзья. Говорят по телефону о жизни, вместе ездят в кинотеатр и делятся друг с другом сокровенными тайнами. Марк никогда не отказывает в покупке сладостей или в помощи с домашним заданием; не забывает про важные даты и с радостью даёт советы, так почему бы не обратиться к нему с просьбой проучить надоедливого одноклассника? Донхёка озарение находит в считанные мгновения. Дело всё в том, что всё это время ему кажется, будто старший не возьмёт на себя ответственность за подобное дело. Складывается впечатление, что вот он вроде бы и рядом, но в самый нужный момент не захочет подставляться ради школьника, попросит просто потерпеть и аккуратно отойдёт от этой темы. И дело здесь совсем не в том, что Донхёк Марка считает ненадёжным другом или открыто ему не доверяет, а в том, что в самые серьёзные моменты на людей полагаться страшно и их отказ может добить остатки веры в альтруизм. — Сколько времени это продолжается? — старший хочет завести мотор, но неведенье всей ситуации целиком заставляет его повременить. — Почему ты мне об этом ничего не рассказал раньше? — Не знал, что ты умеешь драться, — Донхёк лжёт, потому что ему становится неловко за сомнения в истинности их дружбы. — Глупости, — Марк поворачивается к младшему, хмурит брови и глядит с недоверием, не позволяя скрыться от своего взгляда. — Я тысячу раз говорил о том, что в моей школе было меньше камер и в два раза больше драк. Чувствуется новый прилив неловкости, но теперь уже совсем по иным причинам. Донхёк, чтобы не смотреть старшему в глаза, цепляется за набирающей цвет ссадину на скуле, разбитую губу и содранные костяшки, и ловит прилив каких-то совершенно новых ощущений. В салоне воцаряется затишье перед бурей, и в крови в бешеном танце без названия смешиваются гормоны и адреналин. Чужой одеколон оседает где-то на лёгких, и Донхёк понимает, что ему хочется пройтись по обломкам понедельничной системы и его в этот самый момент страшно тянет целоваться, и спокойствие вместе с открывшейся силой в человеке напротив уверенно подталкивают к этому. Если окончательно хочешь привести механизм в негодность, действовать нужно радикально, потому Донхёк позволяет порыву вырваться на свободу и резко поддаётся вперёд, прижимаясь губами к свежей ранке в уголке чужого рта. И сделать это оказывается куда проще, чем попробовать раскрыть нараспашку душу и поделиться истоками собственных страхов. Только с осознанием совершенного действия глаза открывать становится страшно, но Марк кладёт свои вечно холодные ладони на хрупкую шею и целует уже сам. До того самого момента, пока не успокоятся переживания, чувство вины и ощущение недосказанности, а точка невозврата не останется где-то позади. — Нужно отвезти тебя домой, — Марк отстраняется неспешно, напоследок нежно кончиками пальцев касаясь донхёковой щеки и помогая ему пристегнуться. Неожиданно трепетное волнение расходится по всему телу, заставляя старшего разговор о драках отложить на потом и полностью переключить внимание на дорогу. Будничная картина за окном постепенно наполняется неким подобием красок, и дышать становится чуточку легче. Донхёк хочет продлить это ощущение, предлагая обработать ссадины у него дома, но Марк отказывается. Правда делает он это со смущенной улыбкой и лёгкой растерянностью в голосе, не позволяя младшему успеть расстроиться. А после автомобиль скрывается за поворотом, и с этого момента начинает отсчёт новая система времени. Ненависть к понедельникам постепенно утихает. Утомление от учёбы не растворяется в воздухе по велению ранее скрытого волшебства, но переносить его становится проще. Джено превращается в незначительное размытое пятно, а вот значимость и количество присутствия Марка в жизни увеличиваются вдвойне. На помощь в борьбе с рутиной приходят мечтательность, обретающая материал для созидания, и новые разбавляющие скучную реальность моменты. Донхёк ловит себя на мысли, что открывшееся в тот раз притяжение не является единичным случаем, и всё чаще замечает за собой увеличивающуюся тягу к старшему. Достаточно лишь на несколько секунд прикрыть глаза, чтобы вспомнить мягкость чужих губ и ощутить лёгкую дрожь от прикосновения холодных пальцев. Хватает провести пару коротких мгновений в воспоминаниях, чтобы захотеть вновь раствориться в сладкой бессознательности. — Земля вызывает Донхёка, приём, — устаревшая шутка всё ещё хорошо справляется с задачей привлечь внимание. — Твой кофе сейчас совсем остынет. Они в который раз остаются у Марка на кухне после долгой прогулки, чтобы восстановить запас истраченных сил. Донхёк, как и всегда, занимает своё излюбленное место возле окна, временами концентрируясь на темнеющем небе и без часов пытаясь отгадать время. Сегодня хозяин квартиры впервые его прерывает, подходя практически вплотную и нарушая личное пространство. Младший на губы перед собой теперь смотрит с осознанностью своих порывов и позволяет себе смело взглянуть в тёмные глаза напротив. Тем самым уверенным взглядом, побуждающим к действиям. Всё вокруг останавливается на паузу. — Прости, я должен был быть внимательнее и заметить гораздо раньше, что в твоей школе происходят неладные вещи, — Марк получает минус тысячу очков за умение читать мысли. Он лишь резко поддаётся вперёд и сжимает Донхёка в крепких объятиях, больше напоминающих искреннее извинение от старшего брата, нежели попытку выразить нечто большее, чем просто дружеские чувства. Остаётся только прислониться к чужому плечу лбом и подавить в себе острое желание хорошенько стукнуть старшего по коленке, чтобы он, наконец, научился находить связь со своей проницательностью в самые нужные для этого моменты. А после, на обломках старой системы, выстраивается нечто такое, чему ещё не находится определения в современной терминологии. В чертежах никак не разобраться, и Марк только всё усложняет, параллельно загадывая всё новые загадки, над которыми Донхёк слишком быстро устаёт ломать голову. Марк четыре раза в неделю забирает младшего после школы, открывая полный доступ к своей магнитоле и разрешая слушать всё, к чему в данный момент лежит душа. На выходных под свою ответственность покупает алкоголь и помогает устраивать ночные побеги из дома, чтобы развеяться. Ветер с пустых дорог путается в волосах и освежает мысли достаточно хорошо, и ради этого совсем не жаль пожертвовать здоровым восьмичасовым сном. Они смеются над только им понятными шутками, рождающимися в контексте разговора. Засыпают посреди вороха из ученических тетрадей и кривым почерком написанных конспектов. Обсуждают политику с разливной колой и пересматривают глупые детские мультики. Марк никогда не позволяет себе повысить на Донхёка голос, завести с ним бессмысленный спор или найти любой другой повод поругаться. И всё, вроде бы, хорошо, но отсутствие хоть какой-то эмоциональной встряски не даёт почувствовать себя окончательно живым. Марк видится постоянно сдержанным. Он не говорит о чувствах, не тянется за поцелуями. Смеётся достаточно аккуратно и избегает бранных слов, что Донхёком воспринимается странно, ведь он тысячу раз видел истории старшего в социальных сетях, где он ведёт себя совершенно иначе. Будто здесь его заставляют возиться с ребенком, которого всеми силами нужно оберегать от жестокого мира, и обретает он полную свободу действий лишь тогда, когда сбегает в свой университетский круг общения. Донхёк пролистывает ленту новостей прямо на уроке, уже даже не пытаясь вникнуть в объяснения учителя, и чувствует подступающую к горлу злость. На школьную форму, стирающую неповторимую индивидуальность каждого, на возрастные ограничения и на чужую непробиваемую глупость, с которой не справляется даже наличие опыта во всех социальных сферах жизни. Возникает дикая потребность побыть в одиночестве, и после сообщения с просьбой не подвозить сегодня до дома, телефон отправляется в автономный режим. Возвращается Донхёк к вечеру пятницы с абсолютно ясным требованием познакомиться с друзьями Марка. Он знает, что они сегодня собираются на очередную вылазку и что старший хоть и помедлит, но не сможет отказать. Дар предвиденья свою работу выполняет на отлично, потому к девяти часам школьник уже полностью готов к великим приключениям. И нескрываемое восхищение во взгляде напротив только добавляет пылу к намерениям систему снова взять в свои руки. Удивительно, как непривычно узкие джинсы и толстовка с чрезмерно длинными рукавами позволяют ощутить ту легкость и комфорт, которые никогда не испытать в школьной форме свободного пошива. Чувствуется, будто стирается часть невидимых границ, и ощущение неловкости притупляется, хоть и компанию студентов сложно назвать небольшой и достаточно сплочённой. Донхёку хочется понаблюдать за расслабленным Марком, услышать его громкий смех и про себя отметить неудачную попытку в шутку, но старший берёт на себя роль самого спокойного человека в шумной компании, не притрагиваясь к алкоголю и ведя себя как самая настоящая зануда. Задатки веселья приходится искать в его друзьях, с радостью принимающих в своём кругу новые лица. Атмосфера резко меняется только где-то после полуночи. — Как так вышло, что у меня всё ещё нет твоего номера? — к Донхёку подсаживается подвыпивший парень из-за соседнего столика, и это крайне напрягает Марка, резко отвлекающегося от рассказчика в центре. — Будь хорошим мальчиком и запиши-ка мне свои заветные циферки. — Он не оставит тебе свой номер телефона, — младшему даже и слова вымолвить не позволяют, резко прерывая не успевшее начаться цирковое представление. — Вернись за свой стол и не порть никому настроение. — Да как ты смеешь что-то вякать на старших! — подошедшего явно такой расклад дел не устраивает, потому он поднимается над столом и едва ли себя сдерживает, чтобы не встряхнуть Марка за воротник рубашки. — Я уже говорил о том, что не собираюсь подчиняться этой бесполезной системе и за пределами университета проявлять уважение к тем, кто его не заслуживает, — Марк поднимается следом, шумно выдыхая через раз из-за накатившего раздражения. — Давай выйдем освежить твою память. На улице, естественно, завязывается драка, в которой Марк заметно уступает в габаритах своему оппоненту, но притом явно превосходит его в ловкости и чёткости ударов, потому как разум его абсолютно трезв. Победителя выяснить, правда, они так и не успевают, потому что их разнимают другие студенты, которым не нужны проблемы ни с хозяевами заведения, ни с правоохранительными органами. Марк вырывается из хватки своих друзей, пытающихся его успокоить, вытирает рукавом разбитую губу и вытягивает из толпы растерянного Донхёка, которого в этой ситуации поражает больше всего то, насколько агрессивным может быть старший. И невольно задаётся вопросом, можно ли подобное проявление эмоций принять за всплески ревности. — Извини, вышло не самое радужное знакомство с друзьями, — успевает произнести Марк прежде, чем зашипеть от приложенной к уголку губ смоченной ваты. — Стоит попробовать снова при других обстоятельствах. За окном уже глубокая ночь. Полностью погрузиться во мрак не даёт только свет от настольной лампы, стоящей на прикроватной тумбочке. Донхёк остаётся у старшего, чтобы не будить своих домашних поздним приходом и в этот раз помочь обработать свежие ссадины. Нужно что-то ответить, но слова всё никак не хотят собраться в связное предложение, потому младший продолжает молчать и сконцентрировано протирать совершенно незначительные царапины на бледном лице, а в какой-то момент и вовсе замирает, держа Марка двумя пальцами за подбородок и неосторожно перехватывая его взгляд. И вновь воцаряется та же атмосфера, что и тогда в машине в последний «чёрный» понедельник. Донхёк практически сидит у старшего на коленях, и от осознанности ситуации дыхание сбивается у обоих. Молчаливая пауза затягивается, и успевает возникнуть подозрение, что всё вновь обернётся ничем, но Марк неожиданно резко тянет Донхёка на себя, и их губы встречаются в долгожданном и отчаянном поцелуе, в котором чувствуется привкус лечебной мази и болезненной недосказанности. Никаких лишних слов или попыток прерваться. После прикосновений холодных пальцев по телу расходится странное тепло, и Донхёк в какой-то момент прикрывает глаза. На него волной обрушивается всё то, о чём он несмело грезит перед сном или во время скучных уроков, и он оказывается не готов к такому резкому потоку чувств, — Марк везде. Горячие поцелуи покрывают чувствительную шею, и неожиданно настырные ладони ощутимо надавливают где-то под лопатками, выбивая остатки кислорода. Донхёк приоткрывает губы в немом стоне и словно со стороны слышит бешеный стук собственного сердца, подстроившегося точь-в-точь под чужое. — Хён, подожди, — всё это немного слишком, и отголоски разума прорываются сквозь тишину. — Остановись. Донхёку больше всего на свете хочется, чтобы Марк не останавливался, но старший не может отказать. Только медлит немного прежде, чем полностью отстраниться и поправить донхёкову задравшуюся толстовку. Абсолютно безотказный, но младший понятия не имеет, как этим пользоваться, потому лишь убирает с края кровати своеобразную аптечку в коробке из-под обуви и раздраженно ложится спать. Засыпает он, правда, только почувствовав бережные объятия со спины. Наутро кажется, что ключ к системе почти подобран, но жизнь никогда не делится секретами лёгких путей. Марк не обретает за ночь новый уровень решительности, снова большую часть времени молчит и оживляется только с телефонным звонком. Донхёк терпеливо ждёт, что всё как-то изменится и они смогут почувствовать рядом друг с другом какую-то живительную свежесть, абсолютную легкость. Только ожидание не приносит никаких плодов, выматывая лишь сильнее и вгоняя в состояние неясной беспомощности. Марк обрывает все попытки поговорить о чувствах какими-нибудь глупыми и неловкими ситуациями, которые больше не кажутся смешными. Начинает вести себя ещё более отчуждённо, отчего каждый его приезд после уроков всё больше напоминает пытку, нежели спасение. Донхёк в какой-то момент думает, что происходит всё это из-за одного единственного «остановись», но разум отчаянно не хочет сопоставлять это с тем, какими жадными были поцелуи старшего и насколько решительным он может быть при желании. Донхёк приходит к выводу, что лучше закончить всё здесь и сейчас, и по взгляду Марка он прекрасно понимает, что старший знает о его намерениях. Им не приходится объясняться словами, устраивать ссоры или долгие прощания. Они просто оба понимают, что раз время сделать шаг вперёд прошло, то лучше отступиться и позволить друг другу выдохнуть спокойно. Больше не придётся набираться решимости, разгадывать загадки или ломать голову над системой. И так действительно легче, нежели пытаться выстроить что-то вместе деталь за деталью. — Я не говорил тебе раньше, но… — Марк оставляет после себя что-то вроде прощального подарка в виде набора с позолоченными колечками разных размеров. — Но у тебя очень красивые руки. — Спасибо, — Донхёк подарок принимает и, устало выдыхая, покидает пределы автомобиля, как ему кажется, в последний раз. — И пока. И почему они приходят к молчаливому пониманию только в самый последний момент? Отсутствие ответа на этот вопрос, неожиданно высвободившееся время на бессмысленное безделье и постепенное возвращение унылых понедельников — всё это вгоняет в настолько паршивое состояние души, что в какой-то момент Донхёк просто позволяет себе слечь с температурой и закрыться от всего окружающего мира. Убиваться горем слишком долго ему не позволяют приближающиеся экзамены, которые заставляют вернуться в строй и единолично бороться против системы. Единственными помощниками становятся золотые колечки, которых хватает на украшение обеих рук. Они переливаются на солнце, отвлекая от унылых лиц в автобусе, и помогают выразить свою индивидуальность на фоне остальных одноклассников. Донхёк смотрит на свои руки и замечает тоже, — они у него и правда красивые, изящные и аккуратные, и мысль эта добавляет несколько баллов к уверенности. Джено, замечающий отсутствие Марка, пытается вновь вымогать с Донхёка деньги, но тот грозится записать всё на диктофон и принести прямо к директору, и на предложение решить всё за школой бросает безразличное «да пошёл ты». Жизнь затягивает в свой бешеный круговорот, принося с собой новые знакомства на курсах, пешие прогулки по неизведанным местам, всё более интересные и запутанные сериалы, и у Донхёка просто не находится времени на уныние или воспоминания о прошлом. Он больше не пытается предугадать развитие сюжета, а подстраивает линию судьбы под себя, умело избегая возбудителей дискомфорта. На сознательном уровне выходит довольно недурно, но знакомый автомобиль на парковке возле школы всё равно заставляет сердце пропустить неприятно взволнованный удар. Донхёк убеждает себя в том, что занимает переднее пассажирское сиденье исключительно из вежливости к их былой крепкой дружбе, которую просто нельзя вырезать из жизни, словно неудачный эпизод. И нет, он не испытывает даже подобия тоски, когда разглядывает въевшиеся в память черты лица, подпорченные частым осветлением волосы и полностью зашившие костяшки пальцев. Так, просто поддается на секунду бесконтрольной ностальгии, потому не замечает сразу, что машина останавливается возле дома старшего. Вопрос «зачем» остаётся не озвученным. Ведь Марк, этот дурной студент, позволяет себе крайнюю степень бесстыдства, перехватывая хрупкое донхёково запястье и поднося его губам, от чего внутри что-то обрывается, разрушая задатки совершенно новой системы. Зачем-то целует раскрытую ладонь и кончиком языка поддевает колечко, которое не совсем подходит Донхёку по размеру. Старые друзья — кем-то большим они стать не успевают — так себя при первой встрече после долгой разлуки себя не ведут. — Если ты думаешь, что это что-то исправит, то глубоко заблуждаешься, — голос Донхёка предательски дрожит, потому что всё это снова как-то слишком, и он не может решить, чего ему хочется больше: сбежать или остаться. — Если ты думаешь, что я не заметил, как участился твой пульс, — Марк прерывается, чтобы, словно в издевку, укусить младшего за острую косточку. — То ты глубоко заблуждаешься. В Марке что-то неуловимо меняется. Будто бы сама изнывающая внутри тоска обращает его совершенно в нового человека, становясь гораздо более сильным катализатором к действию, нежели состояние аффекта или алкогольное опьянение. И он не даёт Донхёку вырваться, расстёгивая пуговицы на манжетах и закатывая рукава белоснежной рубашки, чтобы к смуглой коже прижаться щекой. И между ними завязывается нечто сродное небольшой потасовке, потому что Марк тянет младшего к себе на колени, и они путаются в ремнях и даже резко вздрагивают от неожиданно громкого сигнала автомобиля, потому что Донхёк всё же задевает спиной руль. — Прости, отсутствие веры во взаимность и влюбленность превратили меня в полнейшего идиота, — голос Марка звучит приглушенно, ведь говорит он, уткнувшись Донхёку куда-то в изгиб шеи, и всё пытается сделать глубокий вдох, но разбушевавшиеся чувства никак не дают ему этого сделать. — Или правильнее назвать это любовью? Старший с трудом отстраняется и смотрит Донхёку прямо в глаза с такой отчаянной надеждой, что хочется выть от сложности всей сложившейся ситуации. И эта его крепкая хватка под рёбрами, и глупое гулкое сердце, которое всё никак не может успокоиться, — Донхёк не знает, должен ли он прощать, давать ещё один шанс или ему всё же стоит бежать без оглядки? — Давай лучше поговорим потом, — самым лучшим выбором становится позволить течению времени всё решить, потому что окончательный итог всё равно остаётся за ним. — Просто не останавливайся. Марк впервые не медлит и безотказно подчиняется. Сминает губы Донхёка в горящей нежности и прижимает за талию максимально близко к себе. И всё ещё живущее в нём волнение выражается в том, что он неосознанно снимает колечки одно за другим, и те в хаосе рассыпаются по всему салону. А после переплетает с Донхёком пальцы и влажно целует где-то за ухом. Завтра система снова может дать сбой, превращая жизнь в очередное испытание, но Донхёку становится как-то наплевать, — сегодняшний понедельник он не забудет никогда, ведь за его распорядок перестает отвечать разум, передавая всё в руки безудержных юных чувств, которым Марк обязательно постарается больше не дать погаснуть.