Не мешайте мне умереть

А ещё показывают развалины старого Нордбада. Город этот разрушился по причине скрытых от глаза подземных ручьёв, подмывших основания домов. Орлеас Кеммлер «Записки путешественника по Регардии»

      Два дня спустя, снова сидя в карете, везущей меня к городку Румельсдорф, я опять и опять возвращалась мыслями к тому, что осталось позади, в прямом и переносном смысле: сгоревшему дотла замку Роттенхальта; четырем трупам, висящим прямо на решётке старых ворот; подвалам Анштальта, битком набитым бандитами; ухмыляющейся физиономии Пфаля Гринзена; припадку герта Троккена, узнавшему о повешении сына; и прочая, и прочая.       Моя свита считала, что я в очередной раз сорвалась, нарушив неписанные правила поведения правителей Регардии. Первая за последние сто лет казнь двух аристократов, один из которых принадлежал к очень влиятельному семейству, повергла их в шок, поколебав почву под ногами, и теперь они отчаянно боялись хоть как-то обратить на себя моё внимание. Фрейлины и горничные говорили со мной полушёпотом, не поднимая глаз, всем своим видом выказывая полнейшее послушание и преданность. Герре Штрауфен же, знавшая меня лучше других, думала, что я сожалею о своей вспышке и о том, как обошлась с главарями разбойников и замком.       Я не разубеждала ни её, ни остальных, но настоящая правда испугала бы моих придворных куда больше. Она озадачила даже меня: я вдруг поняла, что искренне наслаждалась, выслеживая бандитов, а потом вешая их. Это было что-то настоящее, не прописанное этикетом и правилами, что-то из той невозможной жизни, в которой я бы чувствовала себя свободной и счастливой.       С самого детства мне твердили: «Надо сдерживаться, Ваше Величество», «Вам необходимо лучше обдумывать свои действия, принцесса», «Кинни, нельзя так набрасываться на людей! Ты же будущая королева!». Меня учили укрощать характер и сдерживать порывы, не позволять себе быть в полной мере той, кем я была. Потом появился Диттер, ради него мне пришлось стараться ещё больше, и в какой-то момент Кинния бер Драгенвалль превратилась в бледную копию самой себя. Я не заметила, как в результате этих стараний стала чувствовать себя полумёртвой. А глупому графу и его приспешникам удалось встряхнуть меня, вернув в мою жизнь краски и сильные чувства, помимо привычных, связанных с Шаттенвальдом. Теперь же всё возвращалось на круги своя, и я снова чувствовала себя тонущей в болоте правил, обязанностей и ожиданий. Шестерёнка остаётся шестерёнкой, даже если она сделана из золота и украшена драгоценными камнями…       А ещё, помимо моей воли, в голове постоянно крутились слова покойного Роттенхальта. «Холодная, бесчувственная ледышка» – так он сказал обо мне. Смешно, но какая-то часть меня всерьёз жаждала оправдаться, хотя я всегда считала себя неуязвимой перед сплетнями. Однако услышать о себе такое оказалось неожиданно… больно. И дело было вовсе не в бывшем графе, чьё мнение меня совершенно не волновало, но его слова странным образом совпали с мнением того, кто знал меня лучше и ближе всех – Диттера бер Шаттенвальда.       - Вы настолько бесчувственны, Ваше Величество? Не проронили ни слезинки! – так укорил он меня на годовщину смерти моих родителей.       - Ничего подобного. Во-первых, родители первыми не одобрили бы моих рыданий, вздумай я оплакивать их, как это принято, - ответила я. – Вы знаете, что в своё время мой отец отказался от брака с Гаммелией Румансийской, куда более выгодной партией, чем моя мать, только потому, что узнал о её желании собрать три кувшина слёз за полгода, чтобы почтить память о своём погибшем брате? Отец говорил, что его передёргивало от одной мысли заполучить в жёны такую плаксу.       - Неужели? – недоверчиво спросил Диттер.       - Истинная правда. А во-вторых, я просто не могу плакать, с самого рождения. Кричать – да, плакать – нет, слёзы не текут.       - Почему?       - Не знаю точно. Скорее всего, это тоже одна из фамильных особенностей или болезней Драгенваллей, если хотите. Достоверно известно, что королева Моррира, моя пра-прабабка страдала подобным недостатком. Вполне возможно, что и многие мужчины моего рода – тоже, но это было не так заметно. От мужчин не ждут, что они станут плакать, а вот женщинам иногда приходится лить слёзы… Так это или нет, но я действительно не могу плакать. Иногда в детстве хотела, однако никогда не получалось.       - Но… как же вы скорбите?!       - Исключительно в душе, мой друг.       Диттер недоверчиво покачал головой, и видно было, что он мне не поверил. Даже сегодня, вспоминая тот разговор, я чувствовала то же, что и тогда: недоумение, боль, досаду. Человек, которого я любила больше жизни, с которым была честна, как ни с кем другим, не верил ни одному моему слову и тоже считал бесчувственной, холодной лгуньей. Почему?!       В поисках ответа я снова, в который раз, вернулась мыслями к самому началу: когда мы с канцлером Синкларом добились возвращения Диттера в Регардию и его согласия стать моим фаворитом. Каким безграничным и всепоглощающим было моё счастье! Вот только длилось оно совсем недолго…       Помнится, из бухточки неподалёку от Люгге мы отплыли только под вечер следующего дня, после той ночи, когда нашли Шаттенвальда. И к моей безмерной радости от того, что Диттер был наконец-то рядом, уже примешивалось смутное ощущение, что всё шло как-то… неправильно.       Вопреки ожиданиям, мой непредсказуемый возлюбленный не захотел везти семью обратно в Регардию. Он попросил для них разрешения остаться в Вальдемарке. Не в рыбацкой деревеньке, конечно, а в Хайдесбурге, крупном торговом порту, но всё-таки… Оставить жену с маленьким сыном на руках почти в полном одиночестве? Это было так не похоже на Диттера, что я забеспокоилась, хотя и отказать ему в просьбе повода, вроде бы, не было.       Шаттенвальд хотел сам перевезти семью в Хайдесбург и устроить там, но я не согласилась: одна дорога заняла бы у них, как минимум, три дня, а ещё поиски жилья, прислуги, и прочая, и прочая. Кроме того, больше я не собиралась отпускать от себя едва найденную потерю ни на шаг, какие бы обещания он ни давал. Через день мы оба должны были быть в Регардии, во дворце, и никакие силы не заставили бы меня вновь уплыть без Диттера.       Компромисс, ожидаемо, нашёл канцлер. Со свойственной ему мудростью, он предложил в помощь капитана дворцовой гвардии, командовавшего нашим отрядом. Старый, опытный вояка и царедворец легко справился бы с заданием доставить семью Диттера в город, помочь с домом и слугами. Шаттенвальд, хоть и неохотно, но согласился с этим планом. Однако, как только речь зашла о том, что именно из случившегося ночью можно будет рассказать Ивоне, мой непредсказуемый избранник снова заупрямился и заявил, что вообще хочет скрыть от жены своё возвращение в Регардию. Он собирался уверить её, что отправляется в дальний морской поход с известным путешественником!       - Ваше Величество, поверьте, так будет намного лучше, - настаивал он. - Я скажу, что меня срочно позвал капитан Мольдт. Он и вправду набирал команду для нового плавания, я слышал об этом от местных жителей и сам видел его корабль, когда ходил с рыбаками продавать улов. Кроме матросов, Мольдт звал в этот поход и военных. «Тапфер» вот-вот уйдёт из порта, Ивона не узнает, что меня нет на борту.       Я с недоумением пожала плечами.       - Если хотите, то конечно… Только зачем всё так усложнять? Вы можете вместе вернуться в Регардию, я подарю им дом где-нибудь на юге, они будут спокойно жить там, и вы сможете даже навещать их!       В ответ Диттер отвёл взгляд и стиснул зубы так, что появились желваки. Помолчав, он сказал:       - Благодарю вас, Ваше Величество, за доброту, но я всё-таки предпочёл бы, чтобы они остались здесь.       Я не стала настаивать, тем более что мне, собственно, не было никакого дела до местопребывания его жены. И вообще, чем дальше она находилась от своего мужа, тем лучше было для меня.       Мы решили выдать нашего капитана гвардейцев за вербовщика, набиравшего людей в отряд Мольдта. А деньги на обустройство семьи в Хайдесбурге передать как аванс, выплаченный за предстоящий поход. Все знали, что Мольд не скуп, и покровители у него самые высокие, поэтому сумма могла быть достаточно большой, и это никого не удивило бы. Обговорив все подробности, мы с канцлером и солдатами покинули домишко, где жили Шаттенвальды, но перед этим я заставила Диттера надеть на шею шнурок с простеньким медальоном.       - Можно мне спросить, что это? – хмуро спросил он, вертя украшение в руках.       - Это гарантия, что больше я вас не потеряю.       - Магическая цепь? Уже? – не удержавшись, съязвил мой избранник. – Я могу просто дать слово, что не попытаюсь бежать или ещё как-то нарушить договор.       - Можете. Вот только я вряд ли поверю вам. Наденьте, пожалуйста. Тогда мы спокойно уйдём и будем дожидаться вас в условленном месте.       Диттер повиновался, всем видом показывая, как претит ему моя недоверчивость. Мысленно я извинилась, но решения своего не изменила – мы ещё были не во дворце Драгхорта, где, при желании, я могла уследить почти за всем. И страх потерять возлюбленного никуда не делся, лишь затаился на время, как дикий зверь в берлоге, ожидая малейшего повода, чтобы выскочить и наброситься на меня. А этот амулет давал возможность не только знать, где находится мой избранник, но и слышать всё, о чём он будет говорить. Я не собиралась давать ему ни одного шанса снова ускользнуть. Мы сели в шлюпку уже на рассвете, сняв заклятие сна со всех, кого я усыпила перед этим. Канцлер настоял, чтобы я ждала на шхуне, пришлось послушаться. Зато я развлекала себя все долгие часы ожидания, слушая разговоры Диттера с женой, со старухой, у которой они жили, с капитаном, с соседями и ещё множеством людей, которые пришли попрощаться, узнав, что Шаттенвальды покидают деревню.       С одной стороны, я постоянно закипала от ярости, слыша, как Ивона лепечет своё: «Ди-ит!», а с другой, для меня было неожиданностью узнать, что аристократ до мозга костей так хорошо умел общаться с простолюдинами. Они искренне желали ему счастливой дороги и удачи в плавании. И, наверное, только я могла расслышать горечь и иронию в его голосе, когда он благодарил их.       Диттер ушёл «в поход» из деревни раньше, чем собрались в дорогу его жена и сын. «Вербовщик»-капитан нанял для них повозку, запряжённую мулом, у одного из местных жителей. Ивона без конца лила слёзы, ребёнок тоже хныкал - капитану определённо предстояли несколько нелёгких дней. Обо всём, происходящем с ними, я знала потому, что капитан гвардейцев носил точно такой же медальон, какой я дала Диттеру. Помимо слежения, этот амулет помогал в любых делах магического толка, давая силу колдующему. Особенно важно это было в Вальдемарке, который боги обделили источниками магии. Несмотря на свой дешёвый вид, медальончик стоил столько же, сколько небольшой особняк в столице. Капитану было велено, по исполнении приказа, передать безделушку Ивоне и рассказать, насколько ценная вещь ей досталась, разумеется, умолчав о его шпионских свойствах. В будущем я хотела точно знать, что будет делать жена Диттера.       Шаттенвальд сдержал слово и явился в назначенное время туда, где его ожидали канцлер и солдаты. Глядя, как они подплывают в шлюпке к кораблю, я уговаривала себя успокоиться. Мой возлюбленный только что расстался с семьёй, он ещё не привык ко мне, он расстроен и, вероятно, рассержен… Надо дать ему время, приучить к себе постепенно, не приказывать и не заставлять делать то, чего мне хочется. Ведь я мечтаю о его любви, а не о вынужденной покорности. Нужно набраться терпения и просто начать всё с чистого листа.       Когда Диттер, постучавшись, вошёл в каюту, то остановился у порога, видимо, не зная, что делать дальше. Я с тревогой заметила, что вид у него стал совершенно измученным, лицо ещё больше осунулось, а глаза покраснели. Нестерпимо захотелось подойти, обнять, заставить прилечь на узкую койку, пробежаться пальцами по лбу, по щекам, лаская и успокаивая, но… Шаттенвальд явно был не в том настроении, чтобы правильно понять мой порыв. Поэтому я ограничилась тем, что предложила ему сесть. Первым движением Диттера было отказаться – право сидеть в присутствии королевы даруется далеко не всем, - но потом он как будто вспомнил, что его статус за эту ночь сильно изменился, и, поколебавшись, опустился на стул.       - Наверное, вы не успели поесть? – мягко спросила я.       Договариваться о чём-то с голодным мужчиной – бессмысленная затея, это я усвоила давно. А нам надо было договориться о многом.       - Благодарю, Ваше Величество, это не имеет значения, - ответил мой непреклонный возлюбленный, вызвав у меня невольную улыбку. Настоящий упрямец!       - И всё-таки прошу вас поужинать со мной. Нам предстоит плыть несколько часов, и сегодня не ночь Прозрения, чтобы поститься. Нет-нет, не вставайте, мне будет приятно позаботиться о вас, - заверила я и принялась вынимать из буфета всяческую снедь.       Холодный пирог с дичью, три вида сыра, зелень, соус в запечатанном горшочке, сладкие булки, фрукты и пара бутылок лучшего вина со знаменитых южных виноградников Регардии. Как я и ожидала, после скудной деревенской пищи Шаттенвальд не мог остаться равнодушным к такому изобилию. Сначала он приступил к еде неохотно, но потом увлёкся и съел практически всё, что было на столе. Я ограничилась только булочкой и несколькими дольками апельсина. Убедившись, что Диттер насытился, попросила его наполнить бокалы вином.       - За что вы хотели бы выпить? – спросила я, взяв хрустальный сосуд за тонкую резную ножку.       - Не знаю, - ответил он. – Предлагайте вы, Ваше Величество.       - Тогда, пожалуй, нам следует выпить за то, чтобы перестать общаться, как королева и подданный.       - Я в любом случае останусь подданным, покорным вашей воле, - возразил Шаттенвальд.       Прозвучало это как-то двусмысленно: с одной стороны галантно, а с другой - не то саркастично, не то горько. Но мне не хотелось слышать никакой горечи и боли, мне хотелось радоваться, поэтому я сделала вид, что ничего не заметила.       - Что ж, тогда вот вам моя воля: называйте меня просто Киннией, а я буду звать вас Диттером. Согласны?       Мой визави поднял мрачный взгляд и ответил:       - Как пожелаете, Ваше Величество.       - Нет, Диттер. Кинния, - поправила я.       - Хорошо. Кинния. – Шаттенвальд выговорил моё имя с трудом, как будто оно жгло ему язык.       - Прекрасно. Когда мы наедине, обращайтесь ко мне именно так. На людях нам придется соблюдать все нормы, принятые при дворе, но вы должны знать, что мне будет куда приятнее слышать, как вы произносите моё имя. Пожалуйста, сделайте это ещё раз.       - Сделать что?       - Назовите меня по имени. Пожалуйста, Диттер.       - Кин-ни-я… - Получилось почти по слогам. – Я хотел поговорить с вами… Если позволите.       - Конечно, позволяю, говорите. О чём?       - Я хотел попросить вас, но не знаю… - Шаттенвальд замялся.       - Просите, Диттер. Обещаю, что не рассержусь и выполню всё, что будет в моих силах!       Догадывалась ли я в тот момент, о чём будет его просьба? Нет, не имела ни малейшего понятия! Меня радовало одно то, что он вообще о чём-то просит. Эйфория от присутствия возлюбленного кружила голову сильнее любого вина, и я была на самом деле готова сделать для него всё, что угодно – хоть луну с неба достать!       Тем неожиданнее прозвучали его слова:       - Пожалуйста, не заставляйте меня всюду сопровождать вас. Не делайте из меня одну из тех разряженных обезьян на ярмарках, которых выставляют напоказ торговцы, хвастаясь своим богатством. Поверьте, я совершенно не гожусь в придворные. Не умею вести себя на публике, как полагается королевскому… избраннику. Боюсь, вам пришлось бы из-за меня краснеть.       Я смотрела на него округлившимися глазами, потеряв дар речи.       - Не подумайте, что я отказываюсь исполнять свои обязанности, - продолжал Шаттенвальд, упорно не поднимая взгляда от стола, - клянусь милостью Адолара, я буду выполнять всё, что вы пожелаете. Но прошу… не вынуждайте меня быть вашим публичным фаворитом.       Сдержав первый всплеск гнева, я осведомилась:       - И как же вы себе представляете наши отношения? Я постоянно живу во дворце, церемонии, балы и приёмы – часть моей жизни. А где будете вы?       - Я не слишком хорошо знаю, как принято делать это в столице… - На скулах Диттера проступили красные пятна, но он упрямо продолжал. – Думаю, что мог бы поселиться в каком-нибудь маленьком доме, неподалёку от дворца. Обещаю, что ничем не скомпрометирую вас, буду жить очень тихо и незаметно. Вы приезжали бы ко мне, когда вам этого захочется. Я… буду к вашим услугам в любой момент, - последние слова дались Шаттенвальду особенно тяжело, выговорив их, он сжал челюсти, будто боялся сказать что-то ещё, не подобающее покорному подданному.       Я некоторое время недоверчиво изучала лицо своего избранника, а потом, убедившись, что он вовсе не шутит и даже не иронизирует, сухо ответила:       - Не знаю, как это принято делать у вас, в провинции, но я привыкла, что мои близкие живут рядом со мной и разделяют мою жизнь. К тому же, у меня попросту нет времени и возможности каждый вечер уезжать куда-то из дворца. Это вызвало бы слишком много ненужных вопросов и сложностей у всех моих слуг и советников.       - Каждый вечер?.. – обескураженно повторил Шаттенвальд. – Вы хотите приходить каждый вечер?!       - А вас это удивляет? – иронично осведомилась я. – По-вашему, есть что-то неправильное в желании проводить как можно больше времени с любимым человеком?       Диттер вздрогнул, как будто услышал что-то неприличное, и бросил на меня искоса странный взгляд.       - Так вот, учитывая всё сказанное, боюсь, что выполнить эту просьбу не смогу, - продолжала я. - Вам уже приготовлены апартаменты во дворце, рядом с моими комнатами. Я приложила очень много усилий, чтобы устроить всё наилучшим образом, и надеюсь, что вам там понравится.       - Как прикажете, Ваше Величество, - пробормотал Шаттенвальд.       - Кинния, Диттер, Кинния.       - Да, простите. Я постараюсь привыкнуть. И всё-таки, прошу вас… Кинния, если мне нельзя жить в каком-то отдельном доме, хорошо, я поселюсь там, где вы скажете, но, пожалуйста, пусть это останется в тайне. Ведь можно сделать так, чтобы никто не знал обо мне?       Подавив растущее раздражение, я спросила почти спокойно:       - Почему такая странная просьба, Диттер? Вы что, скрываетесь от кого-то?       - Ещё раз прошу прощения, Ваше Величество, но я уже говорил, что не гожусь на роль фаворита. Мне не достаёт ни манер, ни образования, ни такта…       - Вот как? – не в силах усидеть, я вскочила из-за стола и отошла к открытому окну. – Однако я не заметила никаких изъянов. Вы достаточно умны, сдержанны, воспитанны. Чего, по-вашему, вам не хватает? Каких умений? Танцевать, петь, фехтовать? Так это легко исправить – я найму лучших преподавателей, и они обучат вас всему, чему пожелаете.       Диттер вскинул на меня глаза, в которых плескалось не меньшее раздражение.       - Не в этом дело, Ваше Величество. Мы, Шаттенвальды, из поколения в поколение выбирали военную карьеру. Мой отец военный, старший брат – тоже. Я сам мечтал стать лейтенантом гвардии, но у родителей не хватило денег, чтобы отдать меня учиться…       - Так вы хотите чин? – перебила я его. – Нет ничего проще! Завтра же вызову полковника гвардейцев и подпишу указ о вашем назначении!       - Нет, - упрямо покачал головой Диттер, - вы не поняли. Не нужно никакого чина. Я просто пытался объяснить, что мои манеры и вкусы очень далеки от дворцовых и не соответствуют тому, к чему вы привыкли. А, кроме того, у меня нет средств, чтобы вести образ жизни, подходящий вашему избраннику.       - Великие боги, но уж это вас и вовсе не должно беспокоить! Я дам вам столько денег, сколько нужно!       Шаттенвальд передёрнул плечами.       - Простите, но я не привык брать деньги от женщин. Тем более, за… В моём роду мужчины всего добивались сами, своими силами, а не за счёт дамской благосклонности. Но, если уж так произошло… я бы не хотел, чтобы моя семья и друзья узнали о моём нынешнем положении.       Я застыла соляным столпом, жадно глотая воздух, пронизанный мелкой водной пылью. Только осознание, что ещё слово - и Диттер заявит мне прямо в лицо, что считает себя униженным моим выбором, заставило меня сдержаться и не вспыхнуть. Любой, кого я знала, почёл бы за величайшую удачу привлечь моё внимание, даже ненадолго, а этот упрямец, похоже, стыдился моей любви!       Понадобились несколько минут и немалые усилия, чтобы гнев отступил, и непоправимые слова так и не прозвучали. Что ж, задача оказалась куда сложнее, чем я думала. Но разве это было поводом сдаться? Ни за что!       Ещё раз глубоко вдохнув морской бриз, напоённый запахом йода, я повернулась к своему несговорчивому возлюбленному.       - Должна сказать, вы огорчили меня своей просьбой. Но, раз уж обещание было дано… Хорошо, ваше пребывание во дворце останется тайной для всех. Ваши родные тоже будут уведомлены, что вы отплыли в путешествие с капитаном Мольдтом.       - Благодарю вас, Ваше Величество! – искреннее облегчение, прозвучавшее в голосе Диттера, снова полоснуло меня по сердцу.       Горечь и недоумение, оставшиеся в душе после этого разговора, мешали радоваться одержанной победе. Да, отныне Шаттенвальд всегда будет рядом, но разделить эту радость я не могла ни с кем. Включая его самого.