Глава девятая
8 марта 2019 г., 20:30
По весне регардийцы приезжают в долины Гномьего хребта, чтобы послушать пение птицы диззе. Слышать её можно только там, потому что, будучи пойманной и посаженной в клетку, она замолкает насовсем. Орлеас Кеммлер «Записки путешественника по Регардии»
Я не стала отменять конные прогулки после столь неудачного начала, и мы ещё не единожды ездили в горы, но больше такого удовольствия, как в первый раз, я от них не получала. Почти таким же фиаско обернулись мои попытки заинтересовать Шаттенвальда хоть чем-то, что я любила: ни пение знаменитых певцов, ни театральные постановки, которые периодически устраивались под окнами флигеля, ни выступления музыкантов его не трогали. Мне вообще порой казалось, что Диттер просто ждёт, когда мне самой надоест вся эта бесполезная, с его точки зрения, суета. И, как только я смирилась с непреодолимой разницей в наших вкусах, он, не скрывая облегчения, тут же позабыл обо всех подобных развлечениях. Всему прочему он предпочитал фехтование и различные физические упражнения, чтобы не терять силу и выносливость. Поэтому мне пришлось в дополнение к фантомным противникам устроить магическое «озеро», с сильным течением и прибоем. На самом деле воды в нём, конечно, не было – только её иллюзия, но выматывала она ничуть не хуже настоящих волн. Вот там Шаттенвальд и пропадал целыми днями, пока не появлялась я. А ещё он, как признавался сам, от скуки пристрастился к чтению. И эфирион то и дело отправлял во флигель всё новые и новые тома из Большой дворцовой библиотеки. Кстати, мне удалось довольно безболезненно решить вопрос с вестями от Ивоны. Диттер требовал доказательств, что с ней и ребёнком всё в порядке, и я приказала снимать магические копии со всех писем, которые она писала родным в Регардию. Конечно, это были даже не факсимиле оригиналов – магия позволяет только скопировать текст – но Шаттенвальду этого было достаточно, чтобы увериться в благополучии своей семьи. Разумеется, я прочитывала эти письма первой, потому что они появлялись именно на моём столе, и потому что хотела заранее знать, не преподнесёт ли Ивона какой-нибудь сюрприз. Время от времени, при помощи медальона, отданного ей капитаном гвардейцев, я слушала болтовню жены Диттера, с каждым разом убеждаясь, что более неподходящей супруги он просто не мог себе выбрать. Эта курица даже с собственной кухаркой была не в состоянии управиться! Неудивительно, что в письмах она только и делала, что жаловалась, расстраивая мужа. Будь моя воля, я бы приставила к ней какую-нибудь разумную женщину, способную заменить бестолковую Ивону хотя бы в хозяйственных делах. Но Шаттенвальд со мной домашние проблемы не обсуждал, и я тоже с советами не торопилась. Так прошли почти полтора года, мне уже казалось, что Диттер обжился и привык. Конечно, он не старался творить чудеса в постели, как прошлые мои фавориты, но мне этого и не требовалось. Для меня настоящим чудом было уже одно то, что он сам, по собственному желанию занимался со мной любовью, не дожидаясь моих намёков или указаний. И в отношениях между нами установился некий баланс, позволявший общаться почти доброжелательно. И тут грянул гром: пришли вести о том, что «Тапфер» капитана Мольдта, на котором якобы отплыл Диттер, утонул в неизведанных водах Вирбельского моря, и никто из команды не уцелел. Вернее сказать, никого из команды не нашли – но в тех водах это было равнозначно признанию гибели всех людей. Штормы и туманы редко давали морякам шанс пройти дальше мыса Крумм благополучно. Знаменитый капитан как будто составил карту бурь и вычислил некую закономерность в их появлении, которая позволяла миновать опасные воды, но, видимо, ошибся. Когда я пришла к Шаттенвальду с этой новостью, он выслушал меня молча, только сильно побледнел, а потом отошёл к окну и долго смотрел в парк. Не дождавшись от него хоть каких-нибудь слов, я попробовала начать разговор сама. - Диттер, вы понимаете, что это известие всё меняет? - О, да. Я понимаю, что теперь для всех умер. - У вас просто нет выбора, вам придётся выйти отсюда. Ваше заточение теряет всякий смысл, потому что родственники будут считать, что вы погибли! Пора уже заканчивать эту игру. - Игру? – усмехнувшись, переспросил Шаттенвальд, оборачиваясь ко мне. – Вы воспринимаете мою жизнь, как игру? Что ж, спасибо за откровенность, буду знать. - Я же не о том говорила, - нетерпеливо перебила я его. – Если вы не объявитесь сейчас, вас оплачут и заранее похоронят! Подумайте о своих родителях, о жене, вам не жаль их? - Жаль. И я готов хоть сию секунду пойти к ним, покаяться и рассказать всё, но… один вопрос: вы отпустите меня, Ваше Величество? Я, нахмурясь, посмотрела в серые упрямые глаза. - Что вы подразумеваете под словом «отпущу»? - Что вы действительно дадите мне свободу. Что я смогу уйти из дворца, никогда больше не возвращаться и жить дальше так, как я захочу. Со своей семьёй, там, где мне понравится, не опасаясь, что однажды, днём или ночью, ко мне снова явитесь вы или кто-то от вашего имени, чтобы потребовать вернуться сюда. Я стиснула зубы. Опять всё сначала! Да когда же этот упрямец поймёт, что никакой другой жизни, кроме как рядом со мной, у него не будет?! Прикрыв глаза, досчитала до двадцати, выдохнула, а потом коротко ответила: - Нет. Подобные условия невыполнимы. Глаза Диттера потухли, губы искривились в саркастической усмешке. - Так я и думал. Вы просто готовы расширить границы моей тюрьмы. Включить туда парк, дворец… Возможно, весь город. Но отпустить меня вы не готовы. Когда же вы, наконец, наиграетесь?! – последние слова вырвались у него неожиданно гневно, почти яростно. - Наиграюсь? – Я в недоумении воззрилась на него. – Во что? - Не во что, а кем! Мною, Ваше Величество, мною! Я жду-не дождусь момента, когда вам наскучит эта игра с тайным фаворитом, и вы перенесёте своё внимание на кого-то более подходящего! Когда вы поймёте, что я не подхожу вам! Когда вам надоест удерживать меня здесь силой! Я встала с кресла, чувствуя, что ещё немного, и моё терпение не просто иссякнет, оно выгорит дотла! - Диттер бер Шаттенвальд, довольно! Остановитесь. Я понимаю ваши чувства, но не стоит переходить границ! Помимо того, что вы мой любовник, вы всё-таки остаётесь моим подданным! Шаттенвальд словно задохнулся после моих слов, стиснул зубы, сверля меня яростным взглядом, а потом нарочито церемонно поклонился и сказал: - Приношу свои глубочайшие извинения, Ваше Величество, за то, что забылся. Боюсь, сейчас я не в состоянии продолжить разговор. Буду очень признателен, если остаток сегодняшнего вечера и всю следующую ночь смогу провести в одиночестве. Заранее благодарю вас за снисходительность и понимание. После этого он поклонился ещё раз, чуть ли не с издевательской вежливостью, и деревянной походкой вышел из гостиной. А потом с грохотом захлопнул за собой дверь, так что протестующе зазвенели подвески на люстре. Я испуганно вздрогнула и уставилась на закрытые створки, не зная, что делать: то ли догнать Диттера и попытаться успокоить, то ли бежать самой прочь, подальше от человека, который только что в очередной раз оскорбил меня, назвав мою любовь прихотью и блажью. Если бы я могла плакать, наверное, было бы легче, а так сухие глаза жгло всё сильнее, но мне нечем было погасить это пламя. В конце концов я ушла, оставив Диттера переживать своё поражение в одиночестве, и даже продержалась ещё день, не появляясь в тайных покоях, хотя и изнывала от тоски и страхов настолько, что почти не могла спать. И вечером следующего дня снова отправилась к своему упрямому, рассерженному возлюбленному, чтобы попытаться смягчить и успокоить его. Однако то, что я увидела в тайных покоях, повергло меня в настоящий шок: я нашла Шаттенвальда в фехтовальном зале, мертвецки пьяного, с початой бутылкой в руке, и с целым десятком уже пустых рядом. Он беседовал с фантомом-фехтовальщиком, напрочь игнорируя тот факт, что призрак его, разумеется, не понимал и предлагал вновь и вновь занять подобающую позицию для начала занятий. - Заткнись, Бейль, - отвечал ему Диттер, шаря вокруг себя в поисках шпаги, которая, к счастью, валялась в нескольких шагах от него. – Заткнись и не кричи… Иначе ты накличешь беду. Придёт она! Тссс! Я смотрела на своего возлюбленного, нелепо размахивающего руками, в одежде, залитой вином и ещё чем-то, на его пьяные гримасы, и у меня сжималось от боли сердце. Будь проклята Ивона, успевшая перейти мне дорогу! Если бы не она, Диттер был бы счастлив со мной… Я подарила бы ему всё, о чём он мечтал, и ему не пришлось бы стыдиться наших отношений и прятаться здесь, как мышь от кошки. Пусть она будет проклята во веки веков за то, что разрушила наши жизни – мою и Диттера, встав между нами, как стена! Другая женщина на моём месте разрыдалась бы, я же только раскашлялась от спазмов в горле. Шаттенвальд услышал и насторожился. - К-кто здесь? – спросил он. – Кого принесло ещё… Бейль! Запри двери, гони всех прочь… никого не хочу видеть! Я уже хотела было сказать, что сейчас уйду, но тут разглядела, что именно Шаттенвальд держал в руке, и бросилась отнимать у него бутыль: «Дыхание Коннекона» вызывало не простое опьянение, а эйфорию, затмевающую разум и вызывающую галлюцинации. Обычно его применяли целители, очень осторожно, буквально по ложечке, если требовалось снять сильную боль или успокоить буйного больного. Слишком большая доза могла усыпить человека навсегда. Шаттенвальд успел выпить около четверти содержимого, осознанно или нет - это я собиралась узнать потом. Сейчас нужно было срочно чистить ему желудок. Я приказала эфириону отнести Диттера в ванную, и сама прибежала туда чуть позже, с рвотным зельем, которое вылила силой в рот Шаттенвальду. А потом долго сидела в спальне, заткнув уши и зажмурившись, чтобы не натворить чего-нибудь непоправимого. Одна мысль о том, что если бы я не пришла этим вечером, то завтра могла бы найти здесь труп своего возлюбленного, сводила с ума. Меня, не переставая, било противной, мелкой дрожью с того самого момента, как я увидела «Дыхание Коннекона» в руке Диттера, и тяжёлым камнем наваливалось понимание, что смерть Диттера стала бы и моей смертью тоже. Жить без него было бы совершенно невозможно. Потом, позже, когда Шаттенвальд был выкупан в холодной воде, напоен успокоительным отваром, завёрнут в одеяло из шерсти румансийских овец и лежал в кровати, я устроила его голову на своих коленях и смогла хоть немного успокоиться. Эфириону был дан приказ следить за тем, что обитатель покоев ест и пьёт, и не давать ему возможности воспользоваться чем-либо, чтобы причинить себе вред. Я выяснила, что эту последнюю бутыль Диттер нашёл на кухне сам, когда обшаривал шкафы в поисках чего-нибудь покрепче, чем столовое вино. У меня отлегло от сердца: значит, была надежда, что Диттер не пытался покончить с собой, это была просто роковая случайность… Но даже в этом случае нельзя было всё оставить, как есть. Целую ночь я не спала, храня сон своего возлюбленного. Сначала он метался, потом успокоился и спал непробудно, давая мне редкую возможность беспрепятственно гладить его лицо, шею, перебирать волосы, запоминая буквально кончиками пальцев очертания его губ, бровей, скул, подбородка… Я не заметила, как задремала под утро, и проснулась от того, что Диттер резко встал, освобождая мои колени. - Ваше Величество? Как вы здесь оказались? – спросил он, с удивлением оглядывая себя и меня. – Вы что, всю ночь так провели? - Да, - ответила я, пытаясь подняться, но ноги затекли и не держали. – Вы слишком много выпили накануне, мне пришлось присматривать за вами. - Не стоило, - неловко ответил Шаттенвальд, плотнее запахивая одеяло. – Боюсь, что ничего не помню о вчерашней ночи. Надеюсь, я ничего не натворил? - Ничего, если не считать того, что напились «Дыхания Коннекона» и едва не отправились на тот свет в самом деле, - тускло сообщила я. – Но, по счастью, я вовремя пришла. Скажите, зачем вы сделали это? - Что именно? Напился? Да просто потому, что мне было очень плохо. И нужно было как-то отвлечься… Не каждый день узнаёшь, что ты умер, - горько усмехнулся Диттер. - Нет, я спрашивала вас про «Дыхание Коннекона». Вино – это понятно, но зачем вы взяли лекарство? - Честно говоря, с определенного момента я уже плохо помню, что именно пил. Вероятно, взял случайно. - Вы понимаете, что могли умереть? – так же тускло спросила я. - Да, - помолчав, ответил Шаттенвальд. – Вот была бы глупая случайность… - Глупая случайность?! – не выдержав, я повысила голос. – Вы чуть не отдали концы у меня на руках, и называете это глупой случайностью? - Людям иногда случается умирать, - холодно ответил мой любовник. – Мужчинам чаще, и некоторые из них умирают из-за вполне нелепых случаев. - Нет! Только не вы! – вскрикнула я, прижимая ладони к щекам. – Другие – может быть, но не вы! Диттер удивлённо всмотрелся в меня. - Кажется, вы слишком много переживали этой ночью, - сказал он и осторожно повернул моё лицо к себе, – и не спали… У вас больной вид. Кинния, вам нужно отдохнуть. Принять ванну, выспаться. Возможно, вам лучше пойти к себе? - Нет! – яростно ответила я. – С места не сдвинусь, пока вы не дадите мне клятву, что никогда – слышите? – никогда не попытаетесь покончить с собой! Диттер удивлённо поднял брови. - А что, вы решили, что я сделал это специально? Нет, пока моя жизнь ещё не настолько плоха… - неловко попытался пошутить он, но я его тона не приняла. - Клянитесь! Немедленно клянитесь всем самым святым, что не сделаете этого! Покачав головой, Диттер вполне серьёзно произнёс: - Клянусь милостью моего бога, жизнью и здоровьем жены и сына, что не буду пытаться покончить с жизнью. Вы удовлетворены? - Да, - сказала я, закрывая глаза. Пусть эта клятва ещё раз обожгла мне сердце, потому что напомнила о том, кто на самом деле дорог моему возлюбленному, но она и успокоила меня. До сих пор Шаттенвальд данного слова не нарушал. Несмотря на его протесты, я всё-таки провела утро с ним, позавтракала и даже подремала чуть-чуть на диване в библиотеке, устроившись уже на его коленях. Но, стоило мне оставить Диттера, вернувшись, я нашла его совершенно другим: куда более холодным и отстранённым. И мне, несмотря на все старания, так и не удалось заставить его оттаять. Как будто известие о гибели корабля и вправду убило что-то в самом Шаттенвальде. Я спросила, что он решил насчёт своих родных, и мой любовник сухо сообщил, что он верит в преданность своей жены. - Тела не найдены, значит, прямых доказательств моей гибели у них нет. Они будут считать меня пропавшим без вести, а это не то же самое, что оплакивать погибшего. И я знаю Ивону, она будет меня ждать. Я только покачала головой. Вряд ли он так уж хорошо знал свою жену – как мне теперь было известно, Диттер женился на малознакомой девушке, по «любви с первого взгляда», и сроку их браку было меньше, чем нашей с ним совместной жизни во дворце. А ведь я и сейчас не рискнула бы сказать, что досконально знаю своего избранника, хотя только и делала, что изучала его характер и наклонности. Да и в вечную любовь юной дурочки мне не верилось, но расстраивать Диттера своими рассуждениями я не стала, а спросила о другом. - Значит, не подадите им весточки о том, что живы? Но как же вы будете объясняться с ними потом, когда выйдете отсюда? Как станете объяснять, зачем лгали столько лет? - Ого! Уже «столько лет»? – саркастически осведомился мой любовник. – То есть, в ближайшее время мне свободы не ждать? - Прошу вас, не начинайте этот разговор сначала, - сдержанно попросила я. – Мы уже много раз обсуждали ваше заточение, и не моя вина, что вы всё ещё здесь. Давайте лучше поговорим о чём-то другом. Например, не стоит ли отправить вашей жене денег, как бы в счёт погашения страховой оплаты за неудачный поход? Вы ведь знаете, что капитан Мольдт был очень щепетилен в денежных вопросах, и родные каждого члена его команды имеют право на получение определённой суммы? Особенно, если они теряют единственного кормильца. Мне удалось переключить внимание Диттера на этот меркантильный вопрос, и больше мы тему его появления на публике не обсуждали, но тяжёлый осадок у меня в душе остался, и, по-видимому, у Шаттенвальда тоже, потому что он стал меняться. И чем дальше, тем больше: теперь он куда меньше старался соблюдать правила вежливости, выбирать тон и темы в разговорах со мной, почти перестал следить за своей внешностью. Большая часть его гардероба оставалась неиспользованной. Иногда он по нескольку дней не брился и даже не расчёсывал волосы. Поначалу я возмущалась, требовала, настаивала, чтобы он вёл себя, как прежде, но потом поняла, что этим только лью воду на мельницу Диттера. Иногда у меня мелькала мысль, что он решил сделать всё, от него зависящее, чтобы стать неприятным для меня. Однако через несколько недель мы оба могли констатировать, что подобные уловки на меня не действуют. После одного особо вопиющего случая, когда я не стала препираться, а просто использовала магию, чтобы насильно усадить Диттера в купальню, он тоже осознал, что есть границы, за которые переходить не следует, и мы вновь установили хрупкое равновесие. Но теперь оно было до того неустойчивым и легко ломающимся, что довольно было одного слова или взгляда, чтобы Диттер устроил скандал. Мне потребовалось ещё около полугода, чтобы осознать, что это – не просто капризы, а осознанная тактика, выбранная Шаттенвальдом, чтобы вынудить меня отказаться от него. Я пыталась поговорить с ним, объяснить, что его старания бессмысленны, но он по-прежнему мне не верил, с завидным упорством штурмуя моё терпение. Будь это кто-то другой, он давным-давно добился бы желаемого. Но что касалось Диттера – увы! Я была не в силах от него отказаться, даже если б захотела, и жизни без своего возлюбленного себе не представляла. Надо сказать, что не только Шаттенвальд изобретал способы покинуть меня, я тоже не сидела, сложа руки, а искала свои пути, чтобы заставить его если не полюбить, так хотя бы ревновать. И самым лёгким способом добиться этого я сочла замужество. Мне было уже двадцать два – для королевы и колдуньи вовсе не критический возраст, но мои советники давно, то исподволь, то явно, вынуждали меня подумать о возможном спутнике жизни. Конечно, будь моя воля, я бы заключила с Шаттенвальдом морганатический тайный брак, и правила бы дальше сама, но такое решение было чревато последствиями: дети от подобного союза теряли право на престол, поэтому нужно было искать подходящую кандидатуру будущего принца-консорта. Когда я заговорила об этом с канцлером, тот разве что не прослезился от радости и немедленно, как фокусник, извлёк откуда-то целую колоду портретов возможных кандидатов. Там были короли, герцоги, князья и прочие правители как больших, так и совсем маленьких государств Вигерии. Я выбрала самых красивых и вечером принесла портреты в тайные покои, чтобы показать Шаттенвальду. Целый вечер я говорила только о возможных мужьях, разбирая по косточкам их достоинства и недостатки, в надежде, что увижу в глазах Диттера хоть тень недовольства или ревности. Тщетно! Он слушал мои рассуждения совершенно равнодушно и даже невнимательно. На портреты глянул мельком, а наиболее расхваливаемого мною кандидата, поморщившись, отмёл, как потенциального разорителя казны и игрока. Когда же я напрямую спросила, кого он посоветовал бы мне в мужья, Шаттенвальд ответил коротко: - Выберите самого достойного, Ваше Величество. Если не для себя, так хотя бы для королевства. Я сочла, что совет хорош, и решила поступить именно так. Хотя бы потому, что для мужчины ревновать к достойному противнику куда естественнее, чем к тому, кого считаешь ниже себя, если не по происхождению, так по качествам характера. Поблагодарив Диттера за помощь, я отобрала троих: кронпринца Гальского Тайтера Менориуса, Вольентерро Фуэрте Солменте, кузена коринфского короля, и Ольгера бер Зибенштадта, наследника правителя соседствующего с Регардией клочка земли, гордо именуемого княжеством. Я велела канцлеру пригласить их на осенние празднества, посвящённые моему дню рождения, чтобы увидеть возможных женихов воочию и иметь возможность поговорить, понаблюдать за ними, оценив, насколько они годятся на роль супруга. К назначенному сроку все трое прибыли в Регардию, прекрасно понимая, что едут на смотрины, но старательно делая вид, что не догадываются о цели приглашения. Целую неделю мы проводили время вместе, почти с самого утра до позднего вечера. Кандидаты старались изо всех сил, осыпая меня комплиментами и подарками и стараясь показать себя с самой лучшей стороны. Я возвращалась к Диттеру ночью, смертельно уставшая, но чувствующая себя опять живой и радостной: мною восхищались, на меня смотрели восторженными глазами, мне обещали бросить под ноги весь мир (и себя в придачу). И, как оказалось, я безумно соскучилась по всему этому! Диттер заставил меня почти разувериться в том, что я по-прежнему красива и желанна. Охваченная этими полузабытыми ощущениями, я купалась в обожании и преклонении возможных женихов, то приближая их по очереди к себе, то отталкивая, то давая надежду, то отнимая… Я даже нашла способ показать их Шаттенвальду: устроила концерт в саду, прямо перед окнами флигеля, рассадив всех так, чтобы он прекрасно мог видеть меня и моих спутников. И с наслаждением флиртовала с ними, надеясь втайне, что Диттера раздосадует перспектива делить меня с кем-то из этих блестящих кавалеров. Ночью, придя в тайные покои, я ожидала, сама не знаю чего. Что мой любовник изменит отношение ко мне? Станет мягче, ласковей? Увы, меня постигло очередное разочарование. Диттер стал ещё холоднее. На мои расспросы об увиденном ответил, что его не интересуют театральные пристрастия моего будущего мужа, главное, чтобы он не терял от меня голову и сохранял рассудок и трезвость мышления, даже если мне кажется, что это оскорбительно для меня, как женщины. Помнится, я тогда обиделась и рассердилась, но списала всё на плохое настроение Диттера, и продолжать разговор не стала. Однако уже совсем поздно ночью, нежась в объятиях любовника, я снова, как бы невзначай спросила, кто из кандидатов всё-таки кажется ему наиболее достойным. И Шаттенвальд, помолчав, ответил совершенно серьёзно: - Выберите Ольгера бер Зибенштадта, Кинния. Он, пожалуй, больше прочих похож на короля. А остальные двое так и будут держаться за вашу юбку. Я так поразилась его ответу, что даже приказала эфириону зажечь ночник и приподнялась на локте, чтобы видеть лицо Диттера. Он вздрогнул и закрыл глаза рукой. - Вы говорите это честно? – спросила я, отводя его локоть от лица. – И в самом деле думаете, что Ольгер лучший? Правда? - Правда, правда. И потушите этот проклятый свет! Не думайте, что я шучу, Кинния. Будущее Регардии – не повод для шуток или необдуманных выходок. Случись с вами что-то, вашему мужу придётся принять на себя власть над целым королевством. Я слышал, что Ольгер и так, по сути, правит княжеством, его отец для этого слишком стар. А двое других женихов – всего лишь высокородные бездельники, желающие прожить всю жизнь в богатстве и удовольствиях за ваш счёт. Я тихонько фыркнула: Диттер, рассуждающий об ответственности за власть, был до того хорош, что, не удержавшись, я прильнула к нему с поцелуем, и разговор наш оборвался в силу самых естественных причин. Но его доводы удивительным образом совпали с моими мыслями, так что, когда пришла пора шепнуть, кто именно может засылать посольство с целью сватовства, я уже не сомневалась в выборе. И Ольгер бер Зибенштадт уезжая, сиял от радости, как утреннее светило. Мы поженились с ним через полгода – самый короткий срок, который позволялся этикетом. Королевские юристы составили брачный договор, в котором обговорили все вопросы разделения и наследования власти, доходов, обязанностей и привилегий для нас обоих и наших будущих детей. Свадьба была необыкновенно пышной и долгой – торжества продолжались целых двадцать дней, а потом мы отправились в поездку по Регардии, чтобы жители увидели своего нового правителя. Надо сказать, что особых сложностей с Ольгером у меня не возникло, за исключением того самого договора о наличии любовников, которым теперь мой муж попрекал меня при каждом удобном случае. Я предложила ему этот договор через неделю после бракосочетания, когда Ольгер, исполнив свои супружеские обязанности (весьма неизобретательно и скучно, на мой взгляд), лежал рядом, разглагольствуя о нашем прекрасном совместном будущем. Я вдруг почувствовала, что сыта по горло игрой в счастливую семейную пару. Мне до дрожи захотелось в тайную спальню во флигеле, увидеть Диттера, по которому я смертельно скучала, с трудом уговаривая себя потерпеть ещё немного. Но выносить каждую ночь сдержанные объятия и дозированные нежности мужа – это оказалось свыше моего терпения! Я прервала его восторженные речи и сообщила, что наша семейная жизнь будет несколько отличаться от той, которую он себе нарисовал. Что мне нужна свобода, хотя бы относительная, и поэтому я прошу его устно подтвердить, что он не будет иметь претензий, если я заведу любовника. Первой реакцией Ольгера был настоящий шок – бедняга и подумать не мог, что с его-то внешностью у него могут быть соперники! Но, надо отдать ему должное, он довольно быстро взял себя в руки и вообще держался с достоинством. Я ждала другой реакции, возможно, даже скандала или истерики, поэтому в глубине души почувствовала к супругу невольное уважение. Он сухо поинтересовался подробностями договора, кивнул, узнав, что личность моего любовника навсегда останется для него тайной, и только усмехнулся горько, совершенно по-диттеровски, когда я уверила его в полной свободе выбора любовниц для себя самого. Единственное, чего потребовал от меня муж – магической клятвы, что законными наследниками станут именно его дети. Разумеется, я согласилась, и на этом мы, к моему облегчению, разошлись по разным комнатам. С тех пор именно так и повелось: я проводила одну ночь в две недели в спальне мужа, а в остальное время мы были оба вольны спать с тем, с кем хотелось. Меня такая ситуация вполне устраивала, как мне казалось, мужа – тоже. Единственный, кто опять остался недовольным, был Шаттенвальд. Когда я, не выдержав разлуки, пришла к нему через десять дней после свадьбы, он встретил меня с таким удивлением, словно ожидал увидеться через год, не раньше. А потом, после занятия любовью (кстати, весьма бурного), попытался выставить из тайных покоев, обосновывая это тем, что теперь у меня есть муж, и не к лицу мне проводить целую ночь отдельно от супруга. Чтобы умерить его настойчивость, пришлось рассказать о договоре с принцем-консортом. Но, вместо того, чтобы похвалить меня за предусмотрительность, Диттер рассердился ещё больше. - Ваше Величество, это просто неприлично, неужели вы не понимаете? – горячился он, отталкивая меня подальше от себя. – Вы теперь замужняя женщина, у вас есть определённые обязательства и перед мужем, и перед королевством. Вы должны думать не об удовольствиях, а о том, чтобы подарить всем наследника престола! Меньше всего я была настроена думать в тот момент о детях, поэтому приложила все усилия, чтобы ласками отвлечь своего чересчур ответственного избранника от забот о престолонаследии. Кроме того, я начала подозревать, что идея разбудить в Шаттенвальде ревность оказалась бесплодной, и не хотела дать ему возможность отдалиться от меня ещё больше. Преодолевая его сопротивление, я подчиняла себе своего своенравного любовника, пока он не сдался. - Вы не понимаете, - шептала я, любуясь затуманенными глазами Диттера, - в наших отношениях моё замужество ничего не изменит. Я хотела и хочу вас… только вас… и так будет всегда… В ответ мой упрямый фаворит мог уже только стонать, что устраивало меня как нельзя больше. И впредь все попытки Диттера вернуть меня в супружескую постель я пресекала подобным же образом, пока он не смирился с тем, что даже наличие мужа не убавит моей страсти к нему. Примерно месяц или полтора после нашего с Ольгером возвращения из поездки всё было тихо и спокойно, а потом во флигеле разразился первый из ставших вскоре привычными скандалов. Причиной послужило, как обычно, моё стремление угодить любовнику. Началось всё с того, что Шаттенвальд попросил у меня разрешения тайно повидать семью. Он хотел поехать в Вальдемарк, к дому, где жили Ивона с сыном, и из какого-нибудь укрытия насмотреться на них. Сама по себе просьба меня, разумеется, не обрадовала, но, случись это в другое время, я, возможно, пошла бы навстречу Диттеру и даже сама съездила с ним, но не в тот момент. Дела не позволяли отлучиться из столицы даже на полдня, а о том, чтобы отпустить Шаттенвальда одного, и речи идти не могло. Я попросила своего любовника подождать более удобного момента, но он вспыхнул, как бочонок с порохом, обвинил меня в жестокости и бессердечии, и ушёл ночевать в кабинет. Сначала я тоже рассердилась, потом расстроилась, а потом задумалась, как выполнить желание Диттера без ущерба для себя. Рассудив, что мой избранник от задуманного всё равно не отступится, я решила послать к его жене одного из придворных художников. Он должен был, притворившись странствующим живописцем, добиться у Ивоны согласия нарисовать её портрет с сыном и магически передать наброски сюда, в Регардию. Моё распоряжение было выполнено в кратчайшие сроки. Я лично, через медальон слушала, как жёнушка Диттера ворковала с художником, договариваясь о большом, во весь рост портрете. Разумеется, для такой работы потребовалось немало рисунков и набросков, лучшие из которых через несколько дней оказались у меня на столе. Я придирчиво рассмотрела их, нашла, что Ивона за эти годы подурнела и располнела, и что ребёнок становится вылитой копией своей матери, а потом, вполне довольная собой и своей находчивостью, принесла изображения в тайные покои, уверенная, что Диттер теперь успокоится и сам убедится, что его супруга мне и в подмётки не годится. Шаттенвальд рисункам очень обрадовался, рассматривал их целый вечер и вполне искренне ночью меня отблагодарил. Я таяла и чувствовала себя самой великодушной и благородной из всех королев. Кто бы ещё согласился сам, по доброй воле, снабдить возлюбленного портретом своей соперницы? Однако моя радость продолжалась недолго. Сначала самый удачный рисунок Ивоны обнаружился в библиотеке, вставленный в драгоценную рамку. Потом он перекочевал в столовую, потом в гостиную, постепенно отравляя мне жизнь и время, проводимое с Диттером. Шаттенвальд то и дело бросал взгляды на портрет, заставляя меня терять хорошее настроение и терпение, которое совершенно иссякло, когда однажды вечером, собираясь улечься в постель, я обнаружила проклятый портрет на ночном столике рядом с кроватью. Стиснув зубы, я досчитала до пятидесяти и только потом спросила своего избранника, зачем он принёс это в нашу спальню. Диттер ответил, что ему хотелось, засыпая, видеть родное лицо. Я и тут сумела сдержаться, вполне вежливо попросив его портрет убрать. Шаттенвальд упёрся, заявив, что мой муж всегда рядом со мной, а он свою жену не видел почти три года, поэтому вполне естественно, что он не может на неё насмотреться. На совет любоваться портретом в моё отсутствие Диттер заявил ледяным тоном, что так и сделает, встал и ушёл из спальни, прихватив рисунок с собой. От злости я едва не спалила кровать, сдержалась невероятным усилием воли, заставив себя вспомнить, что любые скандалы только играют на руку моему упрямому любовнику. Пометавшись туда-сюда пару часов, я наконец пошла искать своего несносного избранника, надеясь договориться по-хорошему. Но, увидев его в кабинете спящим на диване, с портретом, прижатым к груди, не выдержала: выхватила проклятый рисунок и швырнула на пол, а потом ещё несколько раз придавила каблуком. Проснувшийся Шаттенвальд смотрел на меня круглыми глазами, а потом спросил: - Вы помешались?! Что вы делаете? - Исправляю последствия своей оплошности, - процедила я, с наслаждением топча изображение ненавистной блондинки. - Прекратите немедленно! – Диттер вскочил и выхватил остатки рисунка у меня из-под ног. – Вы сумасшедшая! - О да, вы правы, - подтвердила я, направляясь к столу, где лежали остальные наброски. – Я действительно поступила, как сумасшедшая, заказав эти портреты. Разумная женщина запретила бы вам даже думать о них, а я пошла у вас на поводу, послала художника, специально, чтобы выполнить вашу просьбу, и вот чем вы отплатили мне за заботу и доброту! Диттер, поняв, что я собираюсь сделать, метнулся молнией и загородил собой стол. - Не смейте! – прошипел он, глядя на меня с яростью. – Не смейте их трогать! - Вы мне приказываете? – деланно удивилась я. – Вы? Мне?! Надо же, какой неожиданный поворот! Один пасс – и полуразорванный портрет Ивоны вновь оказался у меня в руках. Глядя прямо в глаза своему любовнику, я медленно, напоказ порвала его на мелкие кусочки и отбросила их. Покружившись в воздухе, клочки бумаги рассыпались по полу, а потом разом вспыхнули, превратившись в пепел. Диттер невольно задержался на них взглядом, а потом снова посмотрел на меня. На этот раз в его глазах плескалась не злость, а недоумение и недоверие. - Кинния, - заговорил он, нахмурившись, - вы сделали одну глупость, но не стоит продолжать дальше, делая новые. Довольно, давайте поговорим спокойно. Я только язвительно усмехнулась. Спокойно разговаривать мне совершенно не хотелось, хотелось сжечь проклятые рисунки прямо со столом из драгоценного кедра, чтобы больше никогда их не видеть. А ещё я ненавидела себя за то, что сама – сама! – дала в руки Шаттенвальду повод бесконечно мучить меня. Возможно, я спалила бы в конце концов несчастный предмет мебели, если бы Диттер не обнял меня внезапно, стиснув так сильно, что я невольно выдохнула. - Простите, - прошептал мой невозможный возлюбленный мне на ухо, - простите, Кинния. Я понял, что перешёл допустимые границы. Больше этого не будет, обещаю. Только успокойтесь, не нужно ничего жечь… Ярость, переполнявшая меня, мгновенно улетучилась после его слов. Я опустила голову ему на грудь и почувствовала, что меня затрясло. Ещё какая-то пара минут – и я могла бы сделать Диттера своим открытым врагом… Слава всем богам, что у него хватило рассудительности остановиться самому и остановить меня! Шаттенвальд слегка отстранился, чтобы вглядеться в моё лицо, и облегчённо выдохнул. - Не думал, что скажу это когда-нибудь, но сегодня вы меня напугали, Кинния. Я слабо усмехнулась. Ах, бедный Диттер… Как же мало ты знаешь меня! Сегодня я всего лишь хотела сжечь рисунки, а бывало, что мне хотелось сжечь весь город. Вот когда я пугала даже саму себя… Но вслух я ничего говорить, конечно, не стала, только прижалась сильнее к груди обнимавшего меня Шаттенвальда, привычно растворяясь в необъяснимом счастье, охватывавшем меня всякий раз в его объятиях. Мы помирились, рисунков я больше не видела, хотя и знала, где они: Диттер сделал тайник в ящике одного из секретеров. Мне показал его эфирион, когда я спросила, где хранятся уцелевшие наброски. Там же обнаружилось обручальное кольцо Шаттенвальда, которое он носил, не снимая, до недавнего времени. Что ж, я признала право своего пленника на тайну, и ничего говорить ему о находке не стала. Диттер данное слово сдержал: больше он границ не переходил, что, впрочем, не мешало ему продолжать изводить меня по мелочам. Ссоры вспыхивали между нами с завидной регулярностью, заставляя меня искать утешения на стороне, но не в объятиях мужа – я начала проводить ночи со случайными любовниками, главным образом, гвардейцами. Они подходили как нельзя лучше: никаких долгих отношений, никаких привязанностей, ночь кончалась, и все забывали друг о друге. Я меняла мужчин быстрее, чем перчатки, проводя время то с одним, то с другим, то сразу с несколькими, чтобы хоть ненадолго забыться и перестать мучиться от постоянной боли в сердце. А ещё я пыталась скрыть от самой себя разочарование, которое всё больше охватывало меня: время шло, но Шаттенвальд по-прежнему оставался холодным и равнодушным, несмотря на все мои старания. Мне не помогло даже то, что по прошествии положенного года траура Ивона собралась замуж за капитана портовой стражи Хайдесбурга. Я узнала об этом сначала из подслушанного через медальон разговора, а потом из копии письма, посланного ею родителям. Моим первым порывом было немедленно рассказать всё Диттеру, но я заставила себя подумать о возможных последствиях и решила промолчать: неизвестно, что натворил бы мой любовник, узнав о скорой свадьбе его «верной» жены. Какие варианты событий я ни рассматривала, ни один из них не сулил мне ничего хорошего, поэтому я просто начала подделывать письма, исключая из них любой намёк на жениха. А вскоре Ивона избавилась и от медальона – то ли сочтя его ненужным напоминанием о погибшем муже, то ли чтобы покрыть расходы на грядущую свадьбу. Теперь мой амулет принадлежал каким-то торговцам, а их судьба меня и вовсе не интересовала. Единственным источником сведений о жизни семьи Диттера оставались письма, которые блондинка писала каждый месяц родителям. Именно в таком положении находились мои дела с Шаттенвальдом в тот момент, когда я отправилась на юг в Руммельсдорф, исправлять магические потоки.
