Не мешайте мне умереть

Нет ни одного другого королевства на всей Вигерии, столь же щедро одарённого стихийными источниками магии. Орлеас Кеммлер «Записки путешественника по Регардии»

      Мне удалось с большим трудом отогнать мысли о том, что осталось позади, когда мы уже подъезжали к городу. За целые сутки до этого я имела возможность убедиться в обоснованности жалоб местных властей: вместо ясной и жаркой погоды, требуемой, помимо всего прочего, для вызревания знаменитого розового винограда, шёл дождь. Пока мы ехали по тракту, это не особенно влияло на скорость передвижения, но как только кареты свернули на узкую дорогу между виноградниками, езда превратилась в сплошное мучение. Вода размыла почву, и колёса постоянно вязли в глине. Если бы я не применяла магию, мы, вероятно, добрались бы до места только через несколько дней.       Когда лошади взобрались на очередной холм, я наконец увидела в низине город с примечательной круглой башней из желтоватого песчаника, возвышающейся над всеми остальными строениями. Это и была цель моего путешествия - одна из ста пятидесяти шести башен, обеспечивающих постоянное истечение магии по всей Регардии. Именно благодаря им местные Хранители устанавливали нужную погоду, помогали целителям и вообще регулировали ту магическую составляющую жизни, которой пользовались почти все жители.       Проблемы с башнями случались редко, но регулярно, поэтому королям Регардии приходилось время от времени ездить по стране, посещая даже самые отдалённые уголки, - одна из башен стояла, например, в замечательно узком ущелье Гномьих гор, куда вообще никто, кроме Драгенваллей, не совался.       Хранители, живущие рядом с этими искусственными источниками магии, все как один были из магически одарённых детей, которых специальная королевская служба отыскивала по всей стране и отдавала в школу, расположенную в крепости Кальтсвелл, в Гномьих горах, почти на границе с Гримхолдом. Это место было единственным, где разрешалось пребывать магам с Эл’Фикиона, свободное перемещение по иным городам и землям Регардии им было строжайше запрещено. А крепость с давних времён была надёжным образом изолирована, что, помимо прочего, позволяло и учителям не опасаться нежелательных последствий для окружающих от неумелых магических действий своих учеников.       Самых сильных и одарённых из них маги забирали потом на свой остров, и они почти никогда не возвращались обратно. За всю историю запутанных и непростых отношений Драгенваллей и магического Капитула всего трое бывших регардийских подданных приехали назад, и то временно: обучать подрастающих наследников короны, согласно договору, и преподавать азы в школе детям, у которых нашли магический дар.       Те из учеников, кто не проявил должного усердия, или кого боги наделили слабым даром, оставались в Регардии и становились Хранителями башен, сильными целителями или мастеровыми-изготовителями амулетов, которые потом наполнялись силой в королевской сокровищнице. Все должности почётные, уважаемые и хорошо оплачиваемые, но не наследуемые. Каждый Хранитель был обязан подготовить смену для себя, поэтому к ним регулярно отправлялись подходящие ученики из магической школы.       У руммельсдорфского Хранителя их было целых трое. Все они выстроились у дверей башни, встречая наш кортеж бесконечными поклонами. Я не стала откладывать дела в долгий ящик и, ответив на приветствия, тут же отправилась посмотреть, что случилось с магическими потоками. Все башни строились по одному и тому же плану, поэтому мне не требовались провожатые. Наоборот, все остались внизу, чтобы не мешать, и наверх я поднялась в полном одиночестве.       В каждой башне существовала специальная потайная комнатка, «святая святых», куда не было ходу никому, кроме правителя. Скрытая от глаз дверь была опечатана магической печатью. Чтобы просто увидеть проход, нужно было прочесть заклинание, только после этого на стене появлялось изображение Унны – богини воды и Луны, которое служило замком. А ключ, в виде замысловатой подвески, висел у меня на шее. Совместив их определённым образом, я открыла дверь и вошла в тёмное тесное помещение. Темнота уже подсказала мне причину неурядиц – сила кристалла, установленного на подставке посредине комнатки, почти иссякла. Я вынула из мешочка, висевшего на поясе, такой же кристалл, установила его на место старого, прочла заклинание, и своды залило зеленоватое мерцание. Магические потоки восстановились – подставка, исчерченная и изрезанная знаками, сама заставляла кристалл отдавать силу.       Убедившись, что всё идёт, как должно, я вновь заперла дверь и спустилась вниз. Взволнованный Хранитель со своими учениками опять встретили меня бесконечными поклонами, но почти тут же помчались наверх сами: восстанавливать нарушенную погоду. Я же собралась передохнуть: два дня скачки вымотали меня, очень хотелось выспаться и поужинать чем-нибудь более замысловатым, чем крестьянский пирог с мясом или хлеб с молодым сыром. Фрейлины, горничные и даже оставшиеся гвардейцы горячо поддержали моё намерение, и мы отправились в лучшую гостиницу Руммельсдорфа.       На следующее утро, помимо горячей ванны и вполне съедобного завтрака, меня ожидали местный дорфмейстер, с членами городского совета, и младший сын Брайтенфельдена, присланный отцом со специальным приглашением посетить имение графа. От городских управителей мне удалось отделаться через какие-то двадцать минут, а вот отпрыск местного землевладельца вцепился в меня мёртвой хваткой. Передав приглашение, он выразил живейшее желание быть моим проводником, и мне пришлось согласиться.       Всю дорогу – слава всем богам, не слишком долгую - Гебет бер Брайтенфельден развлекал меня рассказами о своей семье. Надо признать, история его отца и матери заслуживала того, чтобы быть рассказанной. Оба они прошли долгий путь от ненависти, которую питали их семьи друг к другу, до брака и объединения двух соседских поместий в одно. Собственно говоря, даже Брайтенфельденами они стали совсем недавно: до заключения брачного союза граф носил фамилию Шварцфельден, а его жена – Брайтенхоф. Младший сын графа не знал, с чего началась кровная вражда между этими двумя семьями, издавна живущими по соседству, но длилась она целых сто пятьдесят лет. За это время каждая семья чуть не половину состояния спустила на судебные тяжбы, а когда им надоело судиться, они принялись гадить друг другу исподтишка: тайные потравы, кляузы, подкуп слуг, похищение документов, подлоги - не брезговали ничем. Мало того, на совести обеих фамилий осталось по нескольку трупов простолюдинов: арендаторов, слуг, батраков. Раздоры росли, и, казалось, ничто не способно прервать цепь поколений, впитывавших ненависть друг к другу чуть не с молоком матери.       Однако такой смельчак нашёлся, и им стал старший сын последнего Шварцфельдена. Он большую часть детства и юности провёл вдали от семьи и не успел полностью проникнуться идеями вражды, поэтому, когда его отец скоропостижно скончался, Даммер бер Шварцфельден, вернувшись домой и приняв на себя обязанности главы рода, принялся искать способы помириться с соседями. Момент был выбран удачно: у Брайтенхофов дела шли не слишком хорошо, а из детей у них осталась единственная дочь. Сами боги подсказали, как следует поступить бывшим врагам. Даммер, после кратких переговоров, попросил руки Ульме бер Брайтенхоф, и вскоре они поженились. Таким образом объединились не только две семьи и два поместья, романтичный граф объединил даже обе фамилии в одну: Шварцфельдены и Брайтенхофы превратились в Брайтенфельденов. Граф получил из Земельного Управления документы, подтверждающие новое название его собственности, и зажил деятельной сельской жизнью.       Брак оказался, против всех ожиданий, вполне удачным, у молодых родилось трое детей. Со временем основатель новой династии задумал стереть самую память о былой вражде. Он выбрал место для будущего родового гнезда посредине своих владений и затеял строительство большого дома. Случилось это почти восемь лет назад, и теперь усадьба была практически готова. Гебет заверял, что остались лишь мелкие недоделки. Младший Брайтенфельден как раз успел завершить свой рассказ, и мы, миновав длинную подъездную аллею, окаймлённую рядами чёрно-золотых лип, подъехали к описанному им дому. Я с любопытством разглядывала его, сравнивая то, что нарисовало мне воображение, с тем, что видели теперь мои глаза. Здание оказалось больше и выше, со множеством больших окон, колоннами и балкончиками, окаймлёнными каменной резьбой, изображающей цветы, фрукты и экзотических животных.       Этот стиль был мне знаком: в парке Драгхорта стоял похожий павильон с крытой оранжереей, построенный когда-то по просьбе моей матери, уроженки солнечного острова Новый Гальс. Она скучала по привычным светлым дворцам, и отец выстроил отдельный домик, напоминавший ей о родине. Этот павильон так понравился регардийской аристократии, что многие тут же принялись перестраивать и переделывать свои особняки и замки, пытаясь придать им лёгкость и устремлённость ввысь, свойственную южным строениям. Как видно, мода на новогальский стиль достигла и провинций.       Граф, его жена и старший сын встретили меня у самых дверей, ещё издали всячески выражая свою радость и почтение. Их я рассматривала с неменьшим любопытством, чем дом. Если Брайтенфельден и был когда-то бледным романтичным юношей, то это осталось в далёком прошлом. Сейчас с него можно было писать портрет идеального сельского жителя: невысокий, с крепкой, почти не расплывшейся фигурой, гладким румяным лицом и блестящими голубыми глазами. Его наряд, пожалуй, сочли бы в столице излишне ярким, но для провинции он был неплох. Голова графа, когда он снял шляпу, оказалась совершенно лысой и блестела на солнце.       Жена его, напротив, выглядела бесконечно далёкой от своего шумного и многословного мужа. Ульме бер Брайтенфельден была высокой, худощавой и всё ещё привлекательной женщиной, почти без седины в рыжих волосах, с печальным, добрым лицом. Мне почудилось в ней что-то неуловимо знакомое, но я никак не могла взять в толк, что же это. Мы никогда раньше с ней не встречались, за это я могла ручаться, но ощущение не проходило, и я постоянно возвращалась к ней взглядом.       Старший сын Брайтенфельдена был почти точной копией отца, только более молодой и самоуверенной. Единственным явным отличием были волосы – такие же рыжие, как у матери. Склоняясь, чтобы поцеловать мою руку, он довольно ощутимо сжал мои пальцы и бросил искоса откровенно сальный взгляд. Я почувствовала вспышку раздражения. Невольно вспомнился покойный Роттенхальт с его нелепыми претензиями. Неужели и тут, на краю королевства, обо мне ходят те же мерзкие слухи, что и в столице, и каждый остолоп знатного рода будет считать своим долгом флиртовать со мной?!       Я почти вырвала руку из пальцев Штирре бер Брайтенфельдена и, не обращая внимания на его округлившиеся глаза, сказала графу:       - Надеюсь, вы покажете мне ваш новый дом? Я уже столько слышала о нём!       - Конечно же, Ваше Величество! Непременно! – гостеприимный хозяин с поклоном отступил, предлагая мне войти, я прошла сквозь парадные двойные двери и думать забыла о его дурно воспитанном отпрыске.       Мы шли впереди всех, и я постоянно ловила себя на том, что улыбаюсь. Мне всё нравилось: и высокие, почти от пола до потолка окна, и медово-жёлтый паркет, и легкая, словно невесомая мебель. Стены, затянутые светлыми тканями, люстры и светильники, изображающие всё те же цветы, холодные серебристые зеркала, обрамлённые резными позолоченными рамами и неожиданно яркие, слепяще-белые мраморные ступени лестницы, ведущей наверх. Отведённые мне покои были, конечно, не такими роскошными, как в королевском дворце, но куда более уютными и тоже залитыми солнцем. Предоставив горничным возможность разобрать багаж и приготовить платье к обеду, я вышла на балкон и долго любовалась видом бесконечных холмов, уходящих вдаль, как гигантские морские валы. Вокруг было тихо, только в деревьях щебетали птицы. И я вдруг подумала, что хотела бы жить в таком доме, наполненном светом и теплом, вместе с Диттером. Возможно, в подобном месте, воплощении семейного очага, он и сам стал бы теплее и ближе?..       Обед прошёл в очень узком кругу, кроме меня, моих фрейлин и семейства Брайтенфельденов присутствовали только их родители – Шварцфельдены и Брайтенхофы. Я заметила, что старшее поколение продолжало питать некоторую неприязнь друг к другу, несмотря на то, что у них были уже общие внуки. Хозяйка дома благоразумно посадила их по разные стороны стола, так что всерьёз поругаться у них не получалось, но колкости они продолжали говорить, невзирая даже на моё присутствие. Видимо, старые привычки победить до конца не удалось.       К моему удивлению, Штирре бер Брайтенфельден не только не пытался продолжить свой неуклюжий флирт, но и косился на меня с явным страхом. А когда я единственный раз обратилась к нему с каким-то вопросом, вздрогнул и уронил вилку. Загадка его поведения прояснилась, когда обед закончился и подали чай со сладостями. Хозяин дома, едва дождавшись предписанного этикетом момента, завёл разговор о моих приключениях в Лейере. Что ж, приказа молчать своим фрейлинам, а тем более горничным, я не отдавала, так что слухи и сплетни летели едва не впереди моего кортежа.       - Ваше Величество, рассказывают, что вы приказали повесить всех главарей? – блестя глазами, осведомился граф. – И, говорят, среди них были даже аристократы?       - Истинная правда, - с улыбкой подтвердила я. – Их тоже повесили.       - Потомки знатных семей!.. – шокировано воскликнула герре Брайтенхоф. – Неужели они пали так низко, что примкнули к каким-то разбойникам? Неслыханно!       - Увы, - я слегка помешала ложечкой чай, – они решили, что грабёж – единственная возможность поправить свои финансовые дела. Несусветная глупость. Как и мысль одного из них получить все блага прямо из моих рук. Ещё большая глупость. Уж подобных вещей я не прощаю никому.       В комнате наступила какая-то странная, почти осязаемая тишина, в которой особенно громко прозвучал звук разбившейся чашки. Штирре бер Брайтенфельден, белый как мел, неловко поднялся, пробормотал извинения и что-то о внезапном ухудшении здоровья, и неверными шагами вышел из столовой. Все проводили его взглядами – кто удивлёнными, кто напряжёнными. А я улыбнулась и сделала ещё глоток чая.       - У вас прекрасный сорт, - сказала я хозяину дома. – Очень душистый и ароматный.       - Благодарю вас, Ваше Величество! – просиял он. – Чай мы тоже выращиваем сами, на восточных склонах холмов. Я счастлив, что вам понравилось! Если пожелаете, могу передать несколько мешков лучших листьев к вашему столу.       - Благодарю, граф, вы необыкновенно внимательны.       Слово за слово – и странное поведение старшего сына Брайтенфельдена было забыто. Хозяин дома вновь увлечённо пересказал мне историю вражды Шварцфельденов и Брайтенхофов, искренне и радостно восхваляя себя за её прекращение. Его родители, как и младший сын, улыбались вполне удовлетворённо, родители супруги графа – довольно кисло, а сама графиня – вымученно. Судя по всему, особой радости от соединения бывших врагов она не испытывала. К счастью, Брайтенфельден обладал изумительной способностью ничего не замечать и неизменно пребывал в приподнято-воодушевлённом настроении.       Позже я выразила желание прогуляться по саду, и жена графа вызвалась сопроводить меня. Мы вышли из дверей столовой, ведущих прямо на каменную дорожку, огибающую дом. Видно было, что деревья и растения посажены недавно, часть цветников пострадала от долгих дождей, лужайки превратились в маленькие пруды, воздух был пронизан сыростью, но мне всё равно нравилось там. Щедрое солнце уже прогрело воздух, и я не сомневалась, что через неделю от луж не останется и следа. Природа прихорашивалась, птицы радостно щебетали в ветвях, оставшиеся цветы раскрывали венчики, и уже прилетели бабочки, порхавшие над клумбами. Единственным, что портило окружающее меня благолепие, было лицо герре Брайтенфельден.       Она, казалось, не видела ничего вокруг, сосредоточившись на каких-то неприятных мыслях. Я незаметно подала знак сопровождавшим нас фрейлинам, они слегка отстали, и графиня решилась.       - Ваше Величество, - начала она, - я хотела извиниться перед вами за своего старшего сына. Он не хотел ничего дурного, поверьте мне, но повёл себя несколько… неправильно.       Я молчала, любуясь пестрокрылой бабочкой, присевшей на мою руку. Хозяйка дома поняла, что сказанного недостаточно, и принялась объясняться, волнуясь и вздыхая.       - Штирре мой средний ребёнок, первой родилась дочь, и потом довольно долго я никак не могла понести. И, когда он родился, мы с его отцом так обрадовались, что готовы были отдать ему всё. Абсолютно всё… Вероятно, он вырос чуть более избалованным, чем другие дети, но ведь это можно понять, не так ли? Он – наследник двух самых старинных фамилий этого тэйля, продолжатель рода, его должно было ждать блестящее будущее…       Я бросила искоса взгляд на печальное лицо собеседницы.       - А разве сейчас что-то изменилось? Его будущее стало не таким блестящим?       - Дело в том, что мы думали… мы надеялись, что наш старший сын сделает карьеру в столице, - проговорила она, и я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Ну конечно! Где же ещё место такому выдающемуся молодому человеку, как не в столице! – Но, в конце концов, граф принял решение оставить Штирре здесь, чтобы он учился управлению имениями.       Моя спутница снова прерывисто вздохнула и неловко махнула рукой, спугнув бабочку.       - Я желала бы своему сыну иной судьбы, но… С графом бесполезно спорить. Он сам выбрал мужа для нашей дочери, сам принял решение отдать младшего в обучение жрецам храма Всех богов, сам решил строить этот нелепый дом… Моё мнение для него не имеет никакого значения.       Я, прищурившись, посмотрела на собеседницу. Губы графини кривились, пальцы, сжимавшие платок, подрагивали, а из глаз вот-вот готовы были политься слёзы.       - А чего же хотели вы? – ровным тоном поинтересовалась я.       Мои фрейлины, если бы они могли это слышать, уже в ужасе пятились бы прочь, мечтая унести подальше ноги. Но графиня не осознавала, насколько разозлила меня, поэтому охотно продолжила, всё больше и больше проникаясь духом великой Жертвы, принесённой ею.       - Я… О, Ваше Величество! Если бы меня спросили об этом двадцать семь лет назад, накануне свадьбы! Тогда я не вышла бы замуж за нелюбимого человека и не стала бы заложницей прекращения вражды между нашими семьями! Но родители решили мою судьбу, не спросив моего мнения, и… сломали мне жизнь.       Из опущенных долу глаз графини всё-таки закапали слезинки.       - А ваше сердце к тому моменту, видимо, было уже несвободно? – предположила я, постукивая носком туфли по каменной плитке дорожки.       - Увы, Ваше Величество… - прошептала графиня. – Вы совершенно правы, я была влюблена. До беспамятства! Он тоже любил меня больше жизни. Но нас безжалостно разлучили. Он хотел сделать мне предложение, однако мои родители были против… Ах, если бы всё сложилось иначе, я жила бы не здесь, в захолустье, Ваше Величество, а в столице! Возможно, мне даже удалось бы стать фрейлиной вашей матушки, моя родовитость позволяла...       Я неопределённо хмыкнула.       - И что же, вы до сих пор его любите?       - Я храню память о его чувствах ко мне, - горделиво выпрямившись, ответила герре.       Ну, хоть только память, и то хорошо.       - Так значит, вы не были счастливы в браке? – переспросила я о том, что и так было ясно, как день.       - Ни одной минуты! – трагическим голосом ответила мученица.       - И поэтому вы хотели отослать сына из имения? – вкрадчиво поинтересовалась я. – Не желали ему такой же судьбы?       - Вы совершенно правы, Ваше Величество, мне хотелось для Штирре чего-то большего.       - И вы посоветовали ему привлечь моё внимание? Чтобы воспользоваться случаем и уехать отсюда? – ещё более вкрадчиво спросила я.       Графиня вздрогнула и уставилась на меня испуганными глазами. Похоже, до неё только сейчас дошло, что её откровенность могла сыграть против её же отпрыска.       - Ваше Величество, уверяю вас, что мой сын и не думал проявлять непочтение или дерзость! Он… он просто привык к вниманию девушек, ведь Штирре – самая выгодная партия в здешних местах, и на него охотятся буквально все!       - Возможно. Но я – не все, зарубите себе это на носу, любезная герре Брайтенфельден, - процедила я. Кончики пальцев обжигало, магия рвалась наружу. – На вашем месте я бы изменила своё отношение к жизни, и как можно скорее. Уверяю вас, что жизнь в столице – это вовсе не сады Итерны, а я – не светлая служительница Девятерых. Мне не нравятся ни подхалимы, ни наглецы. Если уж вы так плохо воспитали своего сына, держите его подальше от королевского двора. Возможно здесь, в захолустье, как вы выразились, его промахи не так бросаются в глаза, но придворные не простили бы ему ни единой ошибки. Что же до меня… - я показательно медленно встряхнула кистью, и в ближайшую лужу полетел сгусток пламени. Вода почти мгновенно вскипела и испарилась. – Я, любезная герре Брайтенфельден, бываю иногда очень опасна.       Графиня с ужасом смотрела на меня круглыми глазами, приоткрыв рот.       - Поэтому настоятельно советую вам забыть мечты о жизни в столице и направить все силы и умения на то, чтобы сделать счастливыми ваших родственников. Включая мужа.       Развернувшись, я пошла обратно, к дому. Потом, вспомнив кое-что, остановилась и снова обернулась к графине, застывшей столпом посреди дорожки.       - А как звали вашего возлюбленного?       - Гельт… Гельт бер Боугел… - слабым голосом ответила она, прижав руку с платком к сердцу.       - Кажется, я видела его. Он счастливо женат, четверо детей. Держит конюшни в пригороде.       - Да… - покачнувшись, пролепетала герре Брайтенфельден. – Он всегда любил лошадей…       - Не тратьте время на воспоминания, - жёстко сказала я. – Лучше думайте о тех, кто сегодня нуждается в вас: муже, детях, родителях. О том, кто выстроил для вас этот дом, и кто заботился о вас двадцать семь лет, пока вы предавались мечтам и жалели себя. Спасибо за прогулку. Думаю, мы выедем завтра на рассвете, распорядитесь подготовить всё необходимое.       Развернувшись, я быстро пошла к дому, не обращая внимания на испуганные лица фрейлин, мгновенно расступившихся передо мной. Меня душили злость и желание встряхнуть хорошенько эту женщину, потратившую годы жизни на то, чтобы лелеять в душе ощущения жертвы, несмотря ни на что. Ни на любящего мужа, ни на троих детей, ни на обеспеченную и спокойную жизнь. Ничто не смягчило её, ничто не заставило изменить своё отношение к человеку, который оберегал и заботился о ней.       Двадцать семь лет! Эта цифра ужасала меня, выворачивала душу своей безысходностью, потому что я поняла, наконец, что мне казалось таким знакомым в графине: выражение её глаз. Точно такой, терпеливо-мученический взгляд я постоянно видела у Диттера. Мне как будто показали наше будущее: долгие годы, потраченные на попытки добиться его расположения и любви, и безрадостный итог, выраженный словами графини, когда она ответила на мой вопрос, была ли счастлива в браке: «Ни одной минуты». Мне показалось, что я услышала свой приговор.