Глава двенадцатая
12 апреля 2019 г., 22:46
Не всё, описанное в этом труде, видел и слышал я сам, большую часть мне рассказывали другие. Орлеас Кеммлер «Записки путешественника по Регардии»
Налюбовавшись на кристалл, мы вернулись в сокровищницу. Глядя, как я запираю дверь, ведущую во вторую пещеру, мой муж спросил: — А смогу ли я теперь попасть сюда один, без вас? — Сможете, если примете некоторые меры предосторожности. — Вы расскажете, какие? — тут же загорелся принц. — Непременно. Вернее, вы сами о них узнаете. — Каким образом? — Прочтёте в книгах. Я намереваюсь оставить вас тут до завтрашнего утра. Глаза Ольгера изумлённо расширились. — Но… у меня остались дела. Я не готовился к тому, чтобы исчезнуть куда-то! Даже никого не предупредил. И где мне тут спать? — На любом из диванов. Что касается ваших дел, не волнуйтесь, я сама займусь ими, как только вернусь во дворец. — Но как вы будете объяснять всем моё отсутствие?! — Придумаю что-нибудь… А вообще, Ольгер, хочу дать вам совет: поскорее расстаньтесь с дурной привычкой посвящать ваших помощников, а тем более подданных, в мотивы своих поступков. И не нужно отчитываться перед ними за каждую минуту вашего времени. Мы, Драгенвалли, редко кому-то даём отчёт, кроме своих родителей и короля, разумеется. И вы привыкайте. Иначе вам придётся всю жизнь очень много лгать. Я мило улыбнулась ошарашенному принцу. — Кстати, насчёт ужина тоже не беспокойтесь, пришлю вам что-нибудь с эфирионом. — А это не опасно? Эфирион не может кому-нибудь разболтать о кристалле? — забеспокоился принц. — Не может. Эфирионы вообще не могут разговаривать. Но оставить вас тут на целые сутки без еды и воды было бы бессмысленной жестокостью. Хотя в древности короли поступали именно так: обладание тайной стоило очень дорого. Многие посвящённые, кстати, не выдерживали испытаний… Да не бойтесь! — рассмеялась я, глядя на вытянувшееся лицо принца. — Это шутка. Но кое-что вам всё-таки ещё предстоит. Последний ритуал. — Ну, если последний… — проворчал Зибенштадт. Он всё ещё выглядел ошеломлённым, но, похоже, уже начал привыкать к новому положению вещей. — Что теперь от меня требуется? — Выбрать себе амулет, — ответила я и открыла крышку золотого ларца, стоящего отдельно от прочих на маленьком постаменте. — Зачем? — спросил Ольгер, тут же впившись взглядом в содержимое ларчика. — Затем, что именно эта вещица будет проводником между кристаллом и вами. Вот, смотрите. Что вам больше нравится? На багряной бархатной подложке лежали несколько украшений: пара золотых, но довольно простых колец, массивный перстень-печатка, браслет и красивый медальон, усыпанный драгоценными камнями, на тонкой цепочке изысканного плетения. — Я должен выбрать именно из них? — переспросил муж, рассматривая амулеты, изготовленные когда-то моими предками, всему прочему предпочитавшими ювелирное дело. — Тогда, пожалуй, вот это. На ладонь принца легло большое кольцо, украшенное печатью в виде пылающего дракона — герба Регардии. — Хороший выбор, — одобрила я, — вам пойдёт. Но, прежде чем вы его наденете, перстень нужно окунуть в чашу. Для этого пришлось воспользоваться специальными щипцами: лезть в магическую жидкость голыми руками категорически запрещалось, это я запомнила с самых ранних лет. Кроваво-красные капли не стекли вниз с золотого ободка, а словно впитались в него. Через несколько секунд я протянула амулет мужу. — Надевайте. Кольцо не сразу село — Ольгеру пришлось несколько раз примерить его, прежде чем печатка определила своё место. Наконец, она особенно ярко заблистала на указательном пальце левой руки. — Занятная вещица, — заметил мой муж, зачарованно наблюдая за усиливающимся свечением. — А что мне грозит, если я вдруг потеряю её? — Не волнуйтесь, не потеряете. Амулет прирастает к телу носителя. — Вот так сразу? — поразился муж, пытаясь повернуть кольцо, и тут же поморщился. — Почти, в течение суток. Кстати, это одна из причин, почему нужно оставаться здесь. Вам лучше быть рядом с источником нашей магии, пока перстень объединяется с вами. В противном случае неделю будете мучиться от боли. — Не хотелось бы… А можно узнать, как выглядит ваш амулет? — спросил Ольгер. Улыбнувшись, я протянула ему свои руки, украшенные семью кольцами. — Сможете определить сами? Поколебавшись, принц довольно уверенно ткнул в самое непрезентабельное — простой ободок со скромным выгравированным узором, без единого камушка. — Угадали! — я с удовольствием коснулась своей защиты, которую носила с пяти лет. — Но почему именно эти вещи? — спросил Ольгер, взглянув на сундуки, стоящие вдоль стены. — Если суть их магии в том, что они были опущены в чашу, почему не выбрать какое-то более красивое украшение? — Нет, дело не только в этом. Когда-то десять амулетов были созданы специально для нашей семьи, они все объединены между собой. Если умирает король, второй амулет тут же делает своего хозяина следующим правителем. — Вы сказали десять? Но их всего шесть, считая ваше кольцо. Где же остальные? Помедлив, я отошла к одному из шкафов и открыла дверцу. На полке стоял небольшой ларчик чернёного серебра. Мне пришлось сделать некоторое усилие, чтобы взять его в руки. — Что это? — спросил Ольгер. — Откройте сами. Внутри лежали несколько сломанных вещиц — смятых, перекорёженных, и лишь одна совершенно целая. Принц некоторое время, нахмурившись, рассматривал их, а потом, словно сам себе, сказал: — Видимо, это те амулеты, которые погибли вместе с хозяевами… Но почему эта наручь невредима? — Её носил Вальдр Великий, — ответила я. — В войне с гномами он в одиночку сдерживал вражескую армию в течение нескольких дней, пока его разрозненные войска уходили из окружения через подземные туннели. Амулет исчерпался полностью, и Вальдра убили. Но гномы почтили его, как мужественного воина, и тело, вместе с амулетом, передали сыновьям Вальдра, когда заключали мирный договор. Так наручь очутилась здесь. Мы храним её просто как память, не используя вновь. — А это чьё? — спросил принц, почтительно касаясь пальцами обломков. — Кольцо? Оно принадлежало Скерфинду Драгенваллю. Его однажды попытались лишить магической защиты. Заклятие сработало, но маг, взявшийся за дело, не предполагал, с какой мощью столкнётся. Мгновенно высвободившаяся сила просто-напросто разорвала всех, разрушив ещё и часть дворца. Тело Скерфинда, как и его спутников, не нашли, однако остатки амулета потом обнаружились. Теперь они тоже хранятся здесь, как напоминание о том, чего следует опасаться Драгенваллям. — А браслет? — мой муж приподнял исковерканное широкое золотое запястье, по центру которого шли пустые гнёзда для драгоценных камней, когда-то безжалостно вырванных оттуда. — Его носил принц Вейсмунд, убитый в результате заговора его младшего брата, Эрехорна. Тот захотел стать наследником трона в обход старшего и отравил его с помощью ядовитого дыма сушёных грибов ирдишгиф. Порошок подмешали в свечи, которые горели в спальне Вейсмунда. От такой смерти амулет спасти не мог, и принц скончался во сне. А Эрехорн, чтобы отвести от себя всякие подозрения, разыграл нападение блаувальдских послов, которые якобы разломали амулет и убили наследника. — И никто ничего не заподозрил? — поразился Ольгер. — Нет. В те времена убийства случались постоянно. Вейсмунд был прекрасным полководцем, под его командованием армия Регардии быстро расширяла владения Драгенваллей, и Блаувальд, бывший тогда ещё королевством, опасался за свои земли. Гибель старшего брата Эрехорна была им действительно на руку. Зибенштадт задумчиво покачал головой и опустил браслет обратно в ларец. По поводу последнего сломанного амулета, который когда-то был двенадцатилучевой звездой с камнем в центре, я ответила на молчаливый вопрос сама. — Этот кулон принадлежал моему отцу. Он терпеть не мог кольца, поэтому выбрал себе такое украшение. К сожалению, подвеску всё-таки можно потерять, что и случилось. Родители катались на лошадях в горах, когда начался обвал. Под ударами камней цепочка порвалась, и амулет соскользнул с шеи отца, а потом и кристалл раздробило на части. Случайное стечение обстоятельств, почти невозможное… Если бы у него было кольцо, он остался бы жив. — Даже под камнепадом? — удивился Ольгер. — Неужели эти амулеты способны справиться даже со стихией? Я захлопнула крышку ларчика, отнесла его на место и вернулась к мужу, прихватив первый попавшийся кинжал из сундука с оружием. — Попробуйте ударить меня, — предложила я, протянув клинок Ольгеру. — Не бойтесь, бейте всерьёз. Ну! Озадаченный принц неуверенно взмахнул кинжалом. Лезвие взлетело и… остановилось, не дойдя до моего тела на какой-то палец. Муж попробовал ещё раз, потом ещё и ещё — всё тщетно. — Уверяю вас, если я войду в огонь, то выйду оттуда невредимой. Если прыгну со скалы, то опущусь на землю плавно, как пёрышко. Так же невозможно мне утонуть, замёрзнуть или отравиться чем-то. Защита жизни за эту тысячу лет была доведена Драгенваллями до полного совершенства, мне не грозит никакая насильственная смерть. — Невероятно… — прошептал принц, покачав головой. — Просто невероятно! Кинни, вы можете жить вечно! — Нет, — возразила я. — Старость рано или поздно возьмёт своё, тело износится, и даже магия не сможет поддерживать в нём жизнь. Но это случится ещё очень не скоро. — Однако, если вам нельзя причинить вред, то как же вы режете себе пальцы, когда надо исполнять обряды? — Ну, правда заключается в том, что мне не могут причинить вреда другие, а не я сама. — Понятно, — проговорил Ольгер и почти наощупь опустился в кресло. — Столько нового сразу, что у меня голова идёт кругом… — Ничего, привыкнете, — утешила я его. — Располагайтесь. Здесь можно жить очень долго, не выходя на поверхность. Воспользуйтесь этим временем, чтобы узнать как можно больше о вашей новой семье и управлении государством. А я вернусь во дворец и позабочусь о вашем обеде. Завтра утром приду за вами. Ольгер кивнул, и я покинула тайную сокровищницу Драгенваллей. На душе стало чуть легче, но, чем дальше я уходила, тем сильнее болело сердце — впереди ждали проблемы с Диттером, и никто в целом мире не мог подсказать, как их решить. Перед тем, как пойти в тайные покои, я решила проверить, нет ли вестей от Ивоны. Оказалось, что жена Диттера действительно написала своим родителям. Пробегая глазами ровные каллиграфические строчки магической копии письма, я невольно гадала, как новости от родных повлияют на Шаттенвальда. Улучшится ли его настроение после этого послания или нет, будет ли он добрее или наоборот, выплеснет на меня свой гнев или разочарование. Дело было в том, что Ивона большую часть писем теперь посвящала своему новому мужу, которого, с моей точки зрения, любила намного больше, чем Диттера. Это была уже не привязанность юной наивной девушки, а зрелая любовь женщины, сделавшей куда более осознанный выбор. И мне приходилось каждый раз ломать голову, как исправить письмо таким образом, чтобы мой возлюбленный ни о чём не догадался. В результате послания сильно сокращались, а место отчима в играх и занятиях с сыном Ивоны занимал некий вымышленный сосед, которому якобы приглянулся мальчуган. Но, несмотря даже на эти подмены и исправления, письма жены в последнее время больше печалили Шаттенвальда, чем радовали. А меня мучили предчувствия, что когда правда выйдет наружу, это дорого мне обойдётся. Поэтому неудивительно, что я не слишком торопилась в тайные покои, по дороге туда успев переделать множество дел: и поговорить с помощниками Ольгера, и отправить мужу роскошный обед, и выслушать доклад своего секретаря, и ещё многое. Но, сколько бы я ни оттягивала, наконец передо мной снова оказалась картина со злорадно ухмыляющимся канатоходцем, и я, как в омут головой, шагнула через порог. Как обычно, комнаты были пусты. Диттер упражнялся в фехтовании - я определила это по возгласам и звону оружия, доносящимся из-за дверей зала. Постояв там, с облегчением решила пока ему не мешать и вернулась в библиотеку. На столах громоздились стопки книг – Шаттенвальд, похоже, с головой ушёл в чтение. Не удержавшись, я стала перебирать их. «Вигерия и её очертания», «Новейшие карты южного побережья», «Рассказы о народах, живущих за краем обитаемого мира, собранные со всем прилежанием», и ещё множество томов, посвящённых мореплаванию и исследованиям новых земель. Тут же лежали несколько листов лучшей непромокаемой бумаги, исписанных мелким, убористым почерком. Вчитавшись, я обнаружила, что Диттер выписывал все известные на этот момент сведения о том, как пройти через пролив, в котором погиб корабль капитана Мольдта. Подумав, заглянула в тайник Шаттенвальда и нашла там подобные записи, посвящённые особенностям ветров и течений южных морей, а ещё три подробные карты, скопированные самым тщательным образом из атласов королевской библиотеки. Сложив всё, как было, я ушла из библиотеки в гостиную. Там бросила копию письма Ивоны на стол и уставилась невидящим взглядом в сад. Итак, Диттер явно планировал свою жизнь после того, как покинет дворец. Как он собирался сделать это? Надеялся на то, что моё терпение в конце концов иссякнет? Или намеревался бежать? Думал силой заставить меня отпустить его?.. Не в силах ни на что смотреть, я закрыла глаза. Похоже, мой возлюбленный надеялся исполнить свою мечту – уйти в плавание на корабле, ищущем новые земли. Четыре года назад я помешала ему сделать это, и вот, он вернулся к этой мысли. И мне в его будущем, несомненно, не было места. Откуда-то изнутри поднялась тяжёлая, тёмная волна обиды: в который раз, несмотря на все мои усилия, Диттер вольно или невольно давал мне понять, что тяготится нашими отношениями. Но что ещё я могла сделать, чтобы пробить его каменную броню?! Как обещала, я дала ему всё, что имела – и не получила в ответ даже обычной благодарности! Он мечтал оставить меня в прошлом, но что было делать мне, если моего будущего без Диттера просто не было?! Я очнулась от запаха гари: легкая занавеска, рядом с которой я стояла, тлела, осыпая искрами ковёр на полу. Взмахом руки потушив её, я приказала эфириону всё исправить, надеясь, что Шаттенвальд не заметит моего промаха. Демонстрировать ему своё смятение не хотелось, обычно оно вызывало у него только насмешки. Я успела успокоиться, привести себя в порядок и даже велела накрыть в столовой обед, когда дверь распахнулась, и вошёл Диттер, откидывая с лица мокрые волосы. Видимо, он только что принял ванну и не удосужился высушить шевелюру. Увидев меня, он резко остановился, а потом изобразил лёгкий полупоклон. - Ваше Величество… Рад, что теперь вы пришли днём. Прошу извинить мой неподобающий вид, не ждал гостей. Вы с каким-то делом? Я помедлила с ответом, отведя взгляд в сторону. Голову стиснуло обручем боли, но это было уже так привычно, что я почти перестала обращать внимание на приступы. Куда тяжелее было посмотреть Диттеру в глаза, на это ушло почти всё моё самообладание. К счастью, в его взгляде не было ни тоски, ни безнадёжной покорности. Некоторая досада, нетерпение, удивление – да, но от обычного уныния сегодня не осталось и следа. В чём крылась причина этой перемены, я не знала, но в сердце тут же затеплилась надежда. - Безумно соскучилась по вам, - признание вырвалось прежде, чем я успела подумать, что говорю. В серых глазах мелькнуло какое-то странное выражение, а потом Шаттенвальд ответил: - Что же мешало вам прийти раньше? Я неуверенно пожала плечами. - Дела… Пока меня не было, их скопилось очень много. - Разве ваш супруг не помогает вам? - Разумеется, но на мою долю их приходится всё же больше. Кстати, для вас есть письмо. Вот оно. Диттер взял листок, а я направилась к дверям, предупредив, что буду ждать в столовой. Присутствовать при том, как он читает результат наших с Ивоной стараний, было выше моих сил. На этот раз ждать пришлось недолго. Хмурый Шаттенвальд появился буквально через пару минут после меня, сел за стол и принялся поглощать еду, явно пребывая мыслями где-то далеко. Я первая завела разговор, посвятив его в свои приключения, случившиеся по дороге в Руммельсдорф. Как и ожидалось, повесть о разбойниках привлекла внимание Диттера, причём настолько, что он даже бросил есть. - Умеют же боги пошутить, - проговорил он, когда повествование, наконец, подошло к концу. – Слушая вас, я так и видел перед собой самого первого Драгенвалля. Знаете, такие решения были уместны в те времена, когда Регардия только создавалась. Сегодня же ваш суд выглядел несколько… архаично. Я упрямо передёрнула плечами. В своих решениях сомнений у меня не было, а уж современные они или нет – и вовсе должно было волновать только преступников. - Значит, вы не одобряете их казнь? Считаете меня слишком жестокой? Диттер задумчиво покачал головой, рассматривая меня так, словно заметил что-то, до сих пор ему неизвестное. - Для судьи вы слишком пристрастны, - сказал он, наглядевшись. – Вряд ли вам удалось сохранить хладнокровие, когда граф начал откровенничать. Он, конечно, болван, трус и подлец, но быть повешенным… Кинния, ваш гнев действительно пугает. - Это значит, что вы теперь будете меня бояться? – силясь улыбнуться, спросила я. - Нет, не я. Другие. Те, кто узнают о вашем скоропалительном решении и примеряют его к себе. Если каждого казнокрада и обманщика вы станете вешать… - …то земля Регардии станет, несомненно, куда счастливее, - перебила я. - Нет. Вы наживёте себе множество врагов, которые объединятся за вашей спиной. - И пусть! Проще будет потом уничтожить их всех одновременно. Диттер снова неодобрительно покачал головой. Я решительно отбросила салфетку и встала из-за стола, Шаттенвальд поднялся следом. С одной стороны, я радовалась, что сумела отвлечь его от семейных проблем, но с другой, направление мыслей Диттера мне не нравилось. Весь свет мог осуждать мои поступки, и я ни на секунду не взволновалась бы, но малейшее неодобрение, высказанное моим строгим возлюбленным, повергало меня в уныние. Мне не хотелось слушать нотаций, поэтому я прибегла к единственному действенному способу остановить их - обвила его руками, прижалась всем телом и прошептала на ухо: - Я соскучилась… Боги, как же я по вам соскучилась! - Однако, если судить по вашим поступкам, это вовсе не так, - прохладно парировал Диттер, слегка отстраняясь. - Что вы имеете в виду? - К примеру, вы не слишком-то торопились обратно, в столицу. Вместо обещанных двух недель отсутствовали все три. Даже если у вас не было времени, после возвращения из поездок вы всегда находили несколько минут, хотя бы только для того, чтобы зайти поздороваться. Но в этот раз вы появились лишь три дня спустя, да ещё ночью! А потом, вместо объяснений, просто сбежали. Это не слишком вяжется с вашими словами, не так ли? Я удивлённо покачала головой. Для меня стало открытием, что Диттер, оказывается, внимательно следил за временем моих возвращений. Правда, выяснилось это в тот самый момент, когда мне больше всего хотелось, чтоб он на проходящие дни внимания не обращал. - У вас случилось что-то ещё, помимо разбойников? – продолжал Шаттенвальд, пытливо всматриваясь в моё лицо. Это до того не походило на его обычное равнодушие, что я даже слегка растерялась, не зная, как правильно себя вести. То ли уверить его, что всё в порядке, то ли рассказать о мучающих меня сомнениях… К сожалению, я сделала наихудший выбор. Словно бросаясь с обрыва в омут, спросила невпопад: - Диттер, скажите, что вы чувствуете ко мне? Брови моего любовника взлетели вверх, а потом он ещё больше нахмурился. - Какой странный вопрос, Ваше Величество, разве вы до сих пор не знаете на него ответа? - Не уверена… Вдруг я ошибаюсь, поэтому хочу услышать это сейчас от вас. Поверьте, для меня очень важно знать достоверно. Шаттенвальд пожал плечами, несколько секунд изучал меня взглядом, словно что-то взвешивая, а потом проговорил медленно и ровно: - Боюсь, правда не обрадует вас. Лучше нам не говорить на эту тему, чтобы потом вам не пришлось сожалеть об услышанном. Я вскинула голову. Пожалуй, не осталось греха, в котором меня ещё не упрекал Диттер, но в трусости – точно впервые! - Вы напрасно считаете, что у меня не хватит сил выслушать вас. Говорите, не смущайтесь. Шаттенвальд слегка пожал плечами, словно говоря: «Я предупреждал…». - Что ж, извольте. Я никогда не скрывал, что не люблю вас, Ваше Величество. Что здесь меня удерживает только данное слово и боязнь за благополучие своей семьи. Если бы не эти обстоятельства, я давным-давно нашёл бы способ освободиться и уехать подальше, чтобы вы никогда не смогли найти меня, если б вдруг даже вздумали это сделать. Я не искал вашего внимания, и поверьте, оно до сих пор мне в тягость. Вы спрашиваете, что я чувствую к вам? Примерно то же, что заключённый чувствует к своему тюремщику. Хотя, даже не совсем так. Обычно тюремщик всё-таки не виноват в бедах узника… Но у нас с вами другой случай, не так ли? Поэтому я всего лишь терплю ваше присутствие рядом, Ваше Величество, мечтая освободиться от него. Такова правда, о которой вы спрашивали. Всё-таки смотреть на него, пока он произносил всё это, сил у меня не хватило. Чуть ли не после первой же фразы я опустила глаза и глядела только на вышивку, украшавшую подол моего платья. Когда Шаттенвальд замолчал, мне с трудом удалось заставить себя вдохнуть – воздух застревал в горле, не давая лёгким наполниться. Да, Диттер был прав – всё это он говорил мне и раньше, возможно, не так ясно и недвусмысленно, но я позволяла себе не верить ему, считая, что время и моя любовь способны всё изменить. Однако сейчас, когда он вслух подтвердил мои самые худшие страхи, мне показалось, что стены вокруг рухнули. Мой мир, балансировавший на лезвии бритвы, рассыпался: надежды, ожидания, наше общее счастливое будущее, которое я так старательно готовила. В одну секунду всё превратилось в груду обломков, и я сама тоже. - И нет ни малейшего шанса, что когда-нибудь вы всё же полюбите меня? – Мой собственный голос звучал как будто издалека, глухо и невыразительно. - Абсолютно никакого. Я любил и буду любить одну-единственную женщину, свою жену, и сына, разумеется. Больше мне никто не нужен. Я вскинула сухие глаза на своего мучителя, последовательно и планомерно испепелявшего моё сердце, не позволяя прорасти ни единому росточку надежды. В груди так болело, будто многократно отвергнутая любовь превращалась в яд, разъедающий душу. Зато разрастались обида и злость, сплетаясь в жгучий шар, который вытеснял прочь благоразумие. Пытаясь из последних сил сдерживаться, я, как могла спокойно, проговорила: - Странно… Вы предпочитаете королеве простую женщину. Признанной красавице – обычную дурнушку. Чем же она лучше меня, ваша Ивона, что вы столь упорно храните её образ в своём сердце? Вы ведь даже не знаете, как она относится к вам сейчас! Продолжает ли считать мужем, или уже похоронила и забыла? Может быть, вы точно так же уже не нужны ей… И всё-таки предпочитаете её всем остальным?! Что такого она сделала? Всего лишь вышла за вас замуж? Шаттенвальд ответил не сразу, с видимым трудом сдержавшись, чтобы не сказать что-то резкое в ответ. - Она полюбила меня. А я полюбил её. Мы вместе, вдвоём строили своё собственное счастье и не пытались украсть его у кого-то. Нам не приходило в голову отнять у других то, что нам не принадлежало. Я едва поверила ушам, задохнувшись от столь резкой отповеди. - Так вы считаете меня… воровкой?! Преступницей, разрушившей ваш рай? Демоном, отнявшим вас у безупречной жены?!. А всё, что я сделала для вас – не в счёт? Это было пустой тратой сил и времени? - О чём вы говорите, Ваше Величество? Что именно вы сделали для меня? В голосе Шаттенвальда сквозил явный сарказм, и это только подливало масла в огонь. Мне всё сильнее хотелось сделать что-то, чтобы стереть с его лица ироничную усмешку. - А вы на самом деле не понимаете? Для вас было сделано всё это, - я обвела рукой комнату. – Всё. Только для вас. Да я была готова сделать что угодно, исполнить все ваши желания, любой каприз… Если бы понадобилось – заложила бы душу, чтоб доставить вам радость, и вы делаете вид, что это ничего не значит? Всё было зря? - А разве вы сделали всё это, - Диттер повторил мой жест, указав на обстановку, - для меня? Нет, Ваше Величество, вы сделали это для себя. Разве я напрашивался к вам в фавориты? Добивался вас? Или просил приговорить меня к пожизненному заключению в тюремной камере? - Камере?! Это покои роскошнее, чем мои собственные! И вы называете их тюремной камерой?.. Вы забыли, видимо, из какой лачуги я забрала вас перед тем, как привезти сюда! Лицо Шаттенвальда исказилось гримасой презрительной жалости, а моя голова буквально взорвалась болью, перед глазами всё поплыло. Не в силах справиться с приступом, я спрятала лицо в ладонях. Пожалуй, если бы не фамильная магическая защита, сегодня ненависть Шаттенвальда могла бы убить меня в прямом смысле этого слова. Его слова донеслись будто сквозь толщу воды: - Как бы вы ни украшали эти комнаты, даже если бы покрыли их чистым золотом от пола до потолка, от этого они не перестанут быть тюрьмой. Хотите сделать что-то на самом деле для меня? Просто отпустите! - Вам… не терпится… увидеть меня в гробу? – Даже свой собственный голос мне казался почти беззвучным, но Диттер прекрасно всё расслышал, потому что закатил глаза и ударил по столу кулаком, не сдержавшись. - Если вам угодно сегодня городить несусветную чушь, это ваше право. Но меня прошу избавить от этого. Не хочу продолжать подобный бессмысленный разговор. Простите. И, отшвырнув в сторону стул, он быстро вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Некоторое время я смотрела ему вслед, а потом нащупала первую попавшуюся под руку вещицу и запустила ею в запертые створки. Потом ещё одну, и ещё, и ещё, выплёскивая злость, пока руки не начали дрожать. Тогда я швырнула огненный сгусток на обеденный стол и злорадно наблюдала, как полыхает салфетка, оставленная Диттером, а потом чернеет и лопается его тарелка. Уже занялась скатерть, когда я приказала эфириону тушить огонь. Не дожидаясь выполнения приказа, с трудом поднялась и побрела к выходу. Как мне удалось покинуть тайные покои, я не помнила, очнулась уже снаружи, сидя на полу перед закрытой дверью. Сил не осталось даже на то, чтобы встать. Обрывки нашего разговора крутились в голове, похожие на осколки стекла, поднятые в воздух смерчем. Они снова и снова резали меня изнутри, заставляя вздрагивать. Да, ничего нового я не услышала, всё это Шаттенвальд говорил и раньше, и не один раз, но, кажется, только сейчас я вдруг полностью осознала смысл его слов. И это осознание накрыло меня гробовой плитой: он не любит меня, и не полюбит никогда, что бы я ни делала. Единственное, что держит его здесь – страх за семью. Я провела дрожащей рукой по лбу. А ведь он ещё не знает, что семьи у него наполовину уже нет. Моя ошибка: зная о новом замужестве Ивоны, я подсознательно уверилась, что у Диттера нет другого выхода, кроме как принять, наконец, мою любовь и остаться рядом навсегда. Но совсем упустила из виду, что сам Шаттенвальд, моими же стараниями, об этом ничего не знал. И если сейчас рассказать ему правду, ничего, кроме ещё более нестерпимой ненависти в ответ я не получу. Похоже, мы оба оказались в тупике, из которого попросту нет выхода.
