Не мешайте мне умереть

Регардийцы высоко ценят мудрость, одним из признаков коей почитают умение правильно задавать вопросы. Орлеас Кеммлер «Записки путешественника по Регардии»

      Утром я встала совершенно разбитой: глаза не удалось сомкнуть даже на мгновенье, коса, в которую горничная заплела мои волосы на ночь, постоянно мешала, подушки душили, а одеяло наматывалось, как кокон. Вдобавок, меня попеременно бил озноб и мучил жар. Но хуже всего были мысли, продолжавшие кружиться в голове. Я то кипела от обиды и представляла Диттера в настоящей тюрьме, мечтая наказать его за оскорбительное пренебрежение, то с тоской вспоминала наши ночи и сходила с ума от желания вновь очутиться в объятиях Шаттенвальда. То проклинала возлюбленного за неуместную верность жене, давно его предавшей, то завидовала той, что пробудила столь сильную любовь в сердце моего избранника.       Однако к рассвету я поняла две вещи: как бы ни хотелось мне причинить боль Диттеру, заставив хоть в малой степени почувствовать то же, что и я, делать это было абсолютно бессмысленно: себя бы я наказала во много раз больше. И ещё: даже если я всю оставшуюся жизнь буду пытаться избавиться от чувства, ставшего моим проклятием, сделать этого не удастся. Кто бы ни наказал меня подобной пыткой — родовая кровь или злая воля богов — изменить что-то я не в силах. Моя любовь угаснет только вместе со мной. Пришедшее понимание не то, что не обрадовало, оно привело меня в отчаяние. Не зная, к кому обратиться за советом, я решила прибегнуть к опыту предков. Сказалась больной (что было очень близко к истине) и отправилась в тайную сокровищницу Драгенваллей, в надежде, что найду ответ на вопрос, что же делать, в жизнеописаниях предыдущих правителей.       Поиск нужных сведений отнял много времени, несмотря на помощь магии. Всё-таки предков у меня насчитывалось множество, и жизнь у них была порой весьма бурная во всех смыслах, поэтому отыскать именно то, что требовалось, было непросто. Однако результат стараний меня разочаровал. Прочитав о любовных похождениях и переживаниях более чем тридцати королей и королев, я лишь убедилась, что чрезмерно сильные чувства были вовсе не редкостью в нашем роду, и проклятие любовью Драгенваллей имело под собой довольно веские основания.       Например, король Хольбьёрн Неустрашимый, заполучив невесту в придачу к огромным земельным угодьям, не успел ещё жениться, как узнал о неверности будущей жены. Тогда он оскорбил прилюдно её избранника и заставил того принять вызов на поединок. Исход схватки был предрешён: король считался лучшим мечником в королевстве. Однако Хольбьёрн, желая наказать обоих, не просто победил соперника, а, по сути, казнил, отрубив ему сначала руки, а потом и голову на глазах у невесты. Свадьба всё-таки состоялась, но жену король запер в самом дальнем замке, где девушка в конце концов, не выдержав позора и лишений, покончила с собой, выбросившись из окна башни.       Эйгенрайс бер Драгенвалль, до того, как взошёл на трон, умудрился влюбиться в замужнюю женщину, супругу маркиза Ольхблюмена, известного своей набожностью. Однако маркиза решительно отказала принцу, и тогда он прислал ей в качестве подарка на праздник Прозрения голову её мужа, обложенную льдом. Герре Ольхблюмен сначала упала в обморок, но потом, год спустя, всё-таки сдалась и стала фавориткой Эйгенрайса. Эта история, пожалуй, внушила бы мне некоторые надежды, не знай я слишком хорошо непреклонный характер своего возлюбленного. Шаттенвальд скорее начал бы с самоубийства…       Королевы ничуть не уступали мужчинам. Железная Норгунн, первая из женщин рода Драгенваллей, которой пришлось самой управлять страной, овдовела довольно юной, зато имела множество любовников, вплоть до самой смерти. Будучи уже в преклонных летах, она приблизила к себе молодого пажа, который тяготился её вниманием. Однажды он попытался сбежать из Регардии вместе со своей возлюбленной. Однако королева нашла беглецов, девушку бросила в тюрьму, а неверного любовника приказала заточить живьём в стене собственных покоев. Несчастный так и умер там, от голода и жажды. Говорят, его привидение до сих пор видят в Старом дворце. Сама же Норгунн никогда в содеянном не раскаивалась и, пока изменник был ещё жив, регулярно приходила послушать его крики и стоны.       Читая о том, как развлекалась Железная королева, я постоянно ловила себя на мысли, что сочувствую ей. Вряд ли мне принесло бы облегчение, если б я замуровала куда-нибудь Диттера, но чувства Норгунн я отлично понимала…       А вот весёлая королева Иллихельда Вторая полюбила простолюдина и сделала его своим придворным, даровав ненаследуемый титул баронета. Всему двору пришлось терпеть присутствие неграмотного фаворита и угождать его плебейским вкусам, невзирая на то, что бедняга и двух слов не мог связать. Впрочем, вряд ли королева с ним много разговаривала…       Эти истории были самыми запоминающимися, но вообще почти у каждого Драгенвалля можно было обнаружить поступки, которые диктовались не политическим расчётом, не острой нуждой или благоразумием, а лишь фамильным характером. К примеру, влюбившись, мои предки, как один, переворачивали небо и землю, лишь бы добиться ответных чувств, но при этом не считались ни с чем, кроме собственного желания. Чтение было, конечно, интересным и поучительным, но ничуть не облегчало моего положения. Я не собиралась ни казнить Диттера, ни убивать Ивону на его глазах (хотя думала об этом, не скрою). Даже решись я уничтожить соперницу, её смерть ничем не помогла бы мне: лишившись предмета своей привязанности, Диттер, конечно, стал бы рано или поздно искать новую любовь, вот только вряд ли я оказалась бы в числе возможных претенденток на его сердце.       Однако никаких других, более подходящих путей удержать Диттера рядом я не нашла. Похоже, мои предки вообще не слишком заботились о чувствах тех, кого любили. Поиски в сокровищнице оказались напрасными. Осознав это, я в раздражении захлопнула тяжеленный том и отправила его обратно на полку. У кого ещё просить совета, я не представляла. Ни матери, ни отца не было рядом, близких подруг, которым я доверяла настолько, чтобы открыть самые сокровенные тайны, тоже не было… К кому обратиться? Во дворец я вернулась, ломая голову, как восстановить хотя бы то, что было у нас с Диттером до моих опрометчивых расспросов.       Ночь снова прошла в тяжёлых раздумьях и метаниях. Я подходила к заветной двери, наверное, раз сто, но так и не решилась войти. Если бы кто-то спросил, чего я боюсь, пожалуй, у меня не нашлось бы внятного объяснения. Что всё окончательно потеряно? Что Диттер снова стал для меня совершенно чужим человеком, словно мы вернулись на четыре года назад, когда я влюбилась в незнакомца? Только тогда у меня была уверенность, что я добьюсь ответной любви, а сейчас я понимала, что не только уверенности, но даже надежды у меня нет. Хуже того, может быть, её и не было никогда…       Впрочем, даже если это было правдой, смиряться с подобным положением вещей я не хотела. Поэтому, обдумав ещё раз всё, что узнала за последние дни, решила, что, возможно, дело именно в моём характере. Может быть, то, как умеем любить мы, Драгенвалли, людей обычных вообще отпугивает? Я стала присматриваться к своим фрейлинам, пытаясь понять, кто из них может дать хоть какой-то совет.       Прежде всего, на ум, конечно, пришла герре Штрауфен. Единственное, что у меня вызывало сомнение: ни разу за все годы службы я не видела Хелену с каким-нибудь мужчиной и не замечала у неё особой симпатии к кому-либо. Впрочем, я никогда не интересовалась личной жизнью своих фрейлин, главным для меня было, чтобы они добросовестно выполняли свои обязанности. В этом смысле Хелена была безупречна, и большего не требовалось.       Однако на этот раз мне был необходим совет в очень деликатной области, поэтому я потратила некоторое время на обдумывание того, как же завести разговор на интересующую меня тему. Наконец, дождавшись момента, когда мы остались с ней наедине, я спросила:       — Хелена, можно кое-что узнать у вас?       — Всё, что пожелаете, Ваше Величество, буду рада помочь.       — У вас есть жених?       Если герре Штрауфен и удивилась моему вопросу, то ничем этого не выдала. Ответ её прозвучал незамедлительно и спокойно:       — Нет, Ваше Величество.       — А возлюбленный?       — Нет.       На этот раз я уловила тень печали на её лице и тут же спросила:       — Но он был? Вы расстались?       — Это было пять лет назад, Ваше Величество, — после крохотной паузы ответила моя помощница. — И дело не дошло даже до помолвки, так что…       — Пять лет? То есть, вы уже служили у меня? Но почему я ничего не знала об этом?       — Потому что оказалось, мне не о чем вам рассказать. Как только предполагаемый жених, вернее, его семья узнали о моём желании после свадьбы уйти со службы, они тут же взяли слово назад.       Новость, пусть и запоздавшая, неприятно поразила.       — Так вы собирались оставить меня?       — Простите, Ваше Величество! Я была так глупа… Мечтала о любви и собственном семейном очаге, но ошиблась. Моя привлекательность в глазах будущих родственников состояла только в близости к вам. Сама по себе я не была им нужна.       Удивление, в которое меня привело неожиданное признание, на время отодвинуло даже мои несчастья. Оказывается, рядом разыгралась такая трагедия, а я ничего не заметила!       — Но прошло уже столько времени… Вы живёте во дворце, среди самых блестящих аристократов Регардии, неужели среди них не нашлось ни одного, достойного вас?       Герре Штрауфен неопределённо покачала головой.       — После того случая я избегаю предложений о браке, Ваше Величество. И потом, всё осталось по-прежнему, любой мужчина, подходящий ко мне, думает в первую очередь о доверии, которым вы удостоили меня, и мечтает добиться для себя каких-то выгод… А я не хочу подобных отношений. Я решила, что если и выйду когда-нибудь замуж, то только тогда, когда покину двор.       — А если этого не произойдёт никогда? — спросила я, пытливо глядя на свою помощницу.       — Что ж, значит, такова воля богини, не мне спорить с ней.       — Но разве одиночество не делает вас несчастной, Хелена?       — Ничуть. Моя жизнь наполнена служением вам, Ваше Величество, этого достаточно, чтобы быть довольной всем, поверьте.       Я только покачала головой: конечно, мне было известно о преданности герре Штрауфен, однако никогда не приходило в голову, что эта преданность была такой… всеобъемлющей.       — Могу я ещё чем-то помочь вам? — почтительно осведомилась моя помощница после недолгого молчания.       — Нет, — машинально ответила я, думая о другом.       — Осмелюсь спросить: вы желали узнать что-то об отношениях с мужчинами вообще, или только о моём скромном опыте?       — Есть вопросы, которые мне хотелось бы задать женщине, сведущей в делах любви, — медленно, взвешивая слова, ответила я. — Но не кому-то из моих фрейлин.       Герре Штрауфен заколебалась. Заметив её нерешительность, я знаком предложила ей говорить.       — Видите ли, Ваше Величество, есть одна особа, которая, возможно, смогла бы помочь вам.       — Кто-то из придворных дам?       — Нет-нет, она не бывает во дворцах. Более того, она не приходит туда, даже если её зовут. Обычно женщины, нуждающиеся в её помощи, сами навещают её.       — Вот как? И кто же это?       — Осмелюсь сказать, гадалка, Ваше Величество.       Я недоверчиво подняла брови. Гадалка?!       Герре Штрауфен верно поняла мой взгляд, но не смутилась.       — Эта гадалка известна тем, что узнаёт прошлое и предсказывает будущее. А также разрешает всевозможные любовные недоразумения. Говорят, она большая мастерица в этих делах. Более того, открою вам секрет, Ваше Величество: половина ваших фрейлин посещают её всякий раз, когда она приезжает.       — Так она не регардийка? — уточнила я.       — Нет, говорят, что она из Румансии, чуть ли не с самой границы с пустыней.       — Интересно… И чем же она помогает моим фрейлинам?       — Например, неделю назад к ней ходила герре Ланцервалль и осталась очень довольна советами, которые герте Афаднелли ей дала.       — Герре Ланцервалль? Да, кажется, она выглядит весьма счастливой в последнее время… Значит, вы говорите, эта гадалка ей помогла? Как же? Вернула возлюбленного?       — Напротив, Ваше Величество, посоветовала его бросить.       — И поэтому герре Ланцервалль счастлива? — изумилась я.       — Да. Оказывается, именно этого она и хотела.       — Глупая женщина… — пробормотала я. Хелена, как и положено вышколенной фрейлине, сделала вид, что ничего не услышала. — Что-то мне не слишком нравятся пока советы этой вашей протеже, — добавила я громче. — Вы уверены, что она заслуживает доверия?       Герре Штрауфен едва заметно пожала плечами: приверженность правилам и этикету не позволяла ей даже наедине держаться более свободно.       — До меня доходили слухи, что она якобы когда-то была главной пророчицей храма богини Фаднел в Румансии. И слыла сильнейшей за последние сто лет.       Я вскинула брови: если слухи были верны, гадалка действительно могла предвидеть будущее. Любому известно, что румансийцы всеми правдами и неправдами залучают в свои храмы богини Судьбы самых одарённых предсказателей, поддерживая славу Румансии, как земли пророков.       — Что ж, возможно, и стоило бы навестить эту герте Афаднелли, — решила я, наконец. — Пожалуйста, узнайте, как это сделать, и что нужно провидице, чтобы она смогла ответить на мои вопросы.       — Слушаюсь, Ваше Величество, — герре Штрауфен поклонилась и исчезла за дверью. Вернулась она только вечером, зато с хорошими новостями: гадалка согласилась принять нас завтра, после заката, отменив уже назначенные встречи. Я не стала спрашивать, как герре Штрауфен это удалось, только удостоверилась, что она не сама ходила договариваться к провидице, и что наши истинные имена остались неназванными. Моя фрейлина утверждала, что это самое обычное дело: никому не хочется разглашать свои тайны, поэтому гадалка привыкла иметь дело с неизвестными посетителями.       Однако выяснилось, что понадобятся какие-нибудь предметы, принадлежащие тем людям, о которых я хочу задать вопросы. Новость, что мне придётся встретиться с Диттером раньше, чем я буду к этому готова, застала меня врасплох. И что, спрашивается, можно было взять у него так, чтобы он не заметил пропажи? Потому что объяснять Шаттенвальду, зачем мне понадобилась его личная вещь, я хотела ещё меньше, чем вновь оказаться в тайных покоях.       Кроме того, мне пришла в голову мысль, что глупо было бы принимать на веру всё, что скажет провидица. Кто знает, возможно, она просто наловчилась незаметно выспрашивать нужное у своих посетительниц, а потом преподносить им это, как собственное предвидение. Я решила, что прежде чем задавать самые важные вопросы, попробую проверить, насколько гадалка хороша.       Этой же ночью, подгоняемая необходимостью, я всё же навестила тайные апартаменты, однако, чтобы избежать объяснений с Диттером, решила воспользоваться магией: усыпить его тем же заклинанием, которое использовала против его родных в ту ночь, когда увезла своего избранника из рыбацкой деревушки.       Стоя перед дверью спальни, я с замиранием сердца смотрела на тонкую полоску света, пробивающуюся сквозь щель внизу. Шаттенвальд не спал, несмотря на поздний час. Тихо прошептав нужные слова, я дунула — и вздрогнула, услышав тихий стук, как будто в спальне что-то упало. Выждав положенное время, осторожно толкнула дверь и вошла. Диттер спал, и видно было, что уснул он внезапно, не успев понять, что с ним происходит: горела лампа рядом с изголовьем, на полу валялась книга, сам он лежал, неловко свесив руку и уронив голову с подушки. Я подошла, подняла упавший томик, положила его на прикроватный столик и вздрогнула, обнаружив портрет Ивоны с сыном на руках — один из тех набросков, что были присланы из Хайдесбурга. Сердце неприятно царапнуло: видимо, пользуясь моим отсутствием, Шаттенвальд окончательно перестал обращать внимание на мои приказы.       Тяжело вздохнув, я отвернулась. Колдовство должно было действовать до утра, поэтому я постаралась устроить спящего поудобнее: поправила подушку под головой, положила руку на кровать, не удержавшись, провела кончиками пальцев по лбу, щеке, непривычно колючей — Диттер снова перестал следить за своей внешностью. Меня тут же потянуло к нему, словно железный шарик к магниту. Я остро, до стона ощутила, как сильно соскучилась по нему, как мне не хватает даже простого присутствия моего возлюбленного рядом! Пусть не будет занятий любовью, не будет ничего — лишь бы он был здесь, и я могла видеть его…       Насмотревшись, пробежалась быстрыми жадными поцелуями по его лицу, шее, рукам, наслаждаясь безнаказанностью. И тут внезапно Диттер тяжело вздохнул и произнёс: «Кинния…» Не могу передать, что я почувствовала, услышав своё имя из его уст! Мне показалось, я мгновенно разучилась говорить, дышать, двигаться, превратившись в один только слух. Прошло несколько секунд, я отмерла, но не успела обрадоваться нежданному подарку, который доказывал, что мой возлюбленный всё-таки думал обо мне, как Шаттенвальд снова заговорил. «Слишком поздно… Вы опоздали…» — произнёс он. И это прозвучало, как невольный ответ на мои вопросы. Его слова совершенно совпали с моими мыслями: я тоже считала, что опоздала. На тот самый несчастный год, когда мой возлюбленный встретил Ивону, влюбился и женился на ней. Если бы наша с ним встреча произошла раньше! Всё было бы иначе…       Пытаясь сдержаться, я сжала зубами свой палец, но всё равно из груди вырвался стон, хриплый, как вскрик раненой птицы. Я сама поразилась тому, как беспомощно он прозвучал. Величайшая из правительниц, самая сильная волшебница, к услугам которой был весь мир, не могла позволить себе всего лишь без страха поцеловать того, по кому сходила с ума! Незавидная, жалкая участь…       Мысленно встряхнувшись, решительно встала и вышла из спальни, тихо затворив за собой дверь. Мне нужно было исполнить то, ради чего я пришла. Какой предмет мог рассказать о Диттере всю правду, до последнего движения души? Я знала только один такой.       Выдвинув ящик, где был тайник Шаттенвальда, быстро перебрала всё, что там лежало, и вытащила обручальное кольцо. Без преувеличения, оно жгло мне руки, но более личной вещи, пожалуй, у моего возлюбленного здесь не было. Я надеялась, что ему не придёт в голову в ближайшее время проверять сохранность своих сокровищ, и мой поступок останется незамеченным. Тем более, если гадалка поможет, и боги будут благосклонны, это кольцо вовсе потеряет своё значение.       Запирая за собой проход в потайные покои, я до отвращения чувствовала себя преступницей. Как будто произошло что-то, навсегда изменившее моё отношение к своей собственной любви, как будто я и вправду чем-то запачкала её. Это ощущение заставляло меня постоянно морщиться.       Дурное настроение продержалось всю ночь и весь следующий день, до того самого часа, когда настала пора ехать к герте Афаднелли. Мы, вместе с герре Штрауфен, выскользнули из дворца через боковой вход, одетые в неприметную, скромную одежду обычных горожанок, сели в первый попавшийся экипаж и поехали по стремительно темнеющим улицам в направлении порта. Я смотрела в окно и думала о том, что в очередной раз поступила вопреки своим же собственным правилам, ухватившись за соломинку. Ещё несколько месяцев назад, если бы кто-то сказал мне, что я буду искать помощи у какой-то кочующей из города в город гадалки, я бы сочла это неумной шуткой, а сегодня я делала это. Ехала к абсолютно неизвестной женщине, чтобы спросить, как жить дальше, если смысл жизни так и норовил из неё исчезнуть.       Герре Штрауфен, поглядывая на меня, молчала, мне тоже не хотелось говорить, поэтому первое слово, с которым обратилась ко мне Хелена, прозвучало только когда экипаж остановился возле неприметного домика, затерявшегося среди десятков таких же разномастных строений, окружавших порт.       У высокой ограды нас встретил дюжий молодец разбойничьего вида, за поясом у которого на самом виду торчала увесистая дубинка. Да и ухмылка, когда он попытался любезно улыбнуться, обнаружила отсутствие нескольких зубов, что только усилило впечатление. Герре Штрауфен тихо сказала ему что-то, похожее на пароль, и он отступил, открыв перед нами калитку. Но всё это я едва замечала, сосредоточившись на том, чтобы не повернуть прямо сейчас обратно и не вернуться немедленно во дворец. Удержало меня только то, что я была по-настоящему в безвыходном положении, и позади не осталось никого, способного помочь.       Гадалка принимала в большой комнате, ярко освещённой несколькими магическими светильниками. Это меня удивило — магические лампы стоили весьма недёшево, но удивление быстро прошло. Я вообще сейчас воспринимала окружающее как-то мимолётно, как будто всё происходило не на самом деле. Когда я вошла, провидицы ещё не было — массивное деревянное кресло, отодвинутое от стола, было пустым. Оглядевшись, я выбрала более крепкий на вид стул и опустилась на него, поправляя вуаль, скрывающую лицо. Герре Штрауфен, оставшаяся за дверью, тоже куталась в похожую накидку. В этих нарядах мы особенно походили на сестёр-близнецов.       Минуты текли, однако комната оставалась пустой. В какой-то момент я потеряла терпение и уже хотела уйти, но осталась, напомнив себе, что провидица — моя последняя надежда всё исправить. Вскоре после этого открылся скрытый в стене проход, и в комнату вошла довольно грузная женщина, одетая в богато расшитое платье синего шёлка. Тяжело ступая, она подошла к креслу и уселась, легко подвинув его к столу. Пользуясь тем, что моего лица не было видно, я внимательно разглядывала знаменитую герте Афаднелли. Провидица и вправду казалась уроженкой востока Румансии — со смуглой кожей, черными жёсткими волосами, в которых сквозила седина, крупным, чуть крючковатым носом и широкими густыми бровями. Губы, неожиданно полные и сочные, были крепко сжаты, как и грубоватой формы руки с длинными, крепкими ногтями.       Несколько мгновений её цепкие тёмные глаза откровенно изучали меня, и от этого осмотра у меня возникло стойкое ощущение, что для знаменитой гадалки вуаль помехой не была. Наконец, она шумно вздохнула, кивнула и произнесла низким, почти мужским голосом:       — Ну, рассказывай, что за срочность такая.       Наглая бесцеремонность обращения покоробила меня до глубины души. Пришлось напомнить себе самой, что я нахожусь здесь инкогнито, и ждать королевских почестей не приходится. Подавив желание одёрнуть простолюдинку, почти спокойно ответила:       — Я хотела бы кое-что узнать относительно… своего мужа.       — И что же именно тебя беспокоит? — отозвалась предсказательница.       — Разве это мне нужно объяснять? Я думала, ты сама увидишь, в чём дело, — разочарованно ответила я.       В ответ гадалка хрипло рассмеялась.       — Милочка, если б я занималась ещё и тем, что угадывала, с чем ко мне приходят, богиня давно лишила бы меня дара. Не трать впустую ни мои силы, ни своё время. Говори сразу, о чём хотела спросить.       Я невольно нахмурилась. Вопросы об Ольгере должны были, по моим расчётам, показать, с кем я имею дело. Однако хитрая бестия так повернула разговор, что следовало признать: она умела заставить разговориться тех, кто к ней приходил. Однако я не была бы дочерью Драгенваллей, если бы так просто сдалась. Мой ответ не был совершенной правдой, но и ложью его тоже нельзя было назвать:       — Муж желает, чтобы я родила ему наследника как можно быстрее, а я… пока не готова. Что мне делать?       Прорицательница уставилась на меня своими прожигающими глазами, помолчала, а потом ответила:       — Покажи ладонь. Левую.       Я сняла перчатку и протянула руку. Гадалка подвинула ближе светильник, взяла мою руку в свои и принялась внимательно изучать линии, исчертившие ладонь, слегка поворачивая кисть то туда, то сюда.       — Хм… Пожалуй, впервые вижу такой рисунок, — пробормотала она через некоторое время. — Всё, чего ты захочешь — получишь. Просто любимица богов! И что тут может быть с мужем… Да всё прекрасно. И дети тоже будут, пусть супруг чуть-чуть потерпит — двух лет не пройдёт, как ты понесёшь. Кстати, первым будет мальчик.       Я почувствовала, как сердце пропустило удар. Дети? От Ольгера? Это что же означало — что я смирюсь со своей судьбой? А как же Диттер?       — Значит, с мужем у нас всё будет хорошо? — переспросила я.       — А что с ним может быть плохо? Ты же сама выбирала его. Небось, знала, чего ищешь.       Я вздрогнула. Пожалуй, в первый раз гадалка сказала чистую правду.       — Но у меня есть сомнения, — упрямо возразила я. — Мне кажется… у него есть другая.       Прорицательница вновь уставилась на меня тяжёлым, почти физически придавливающим взглядом, неодобрительно покачала головой и ответила:       — Другая… Хм, ну, давай то, что принесла.       Я полезла в сумочку и выложила на стол белый носовой платок, добытый из гардеробной Ольгера с помощью моей горничной и его камердинера. Прорицательница взяла кусок ткани, подержала между ладонями, поднесла к лицу, словно пытаясь разглядеть плетение нитей, кажется, даже понюхала, а потом вдруг фыркнула и бросила белоснежный лоскут на стол.       — Другая… — с пренебрежением ответила она. — Какая другая? Та, к которой ты сама его и подтолкнула? Так это не всерьёз. Как только позовёшь, он её бросит. Он всех бросит, если ты захочешь, не беспокойся о них. Твоя судьба с ним будет спокойной и счастливой, как торная дорога. Не о чем волноваться. Ступай себе.       Но я осталась сидеть, чувствуя, как внутри всё сворачивается в тяжёлый, неподъёмный ком, не дающий подняться. Мне не было дела до счастливой судьбы с Ольгером, я пришла узнать, как мне прожить жизнь с Диттером!       — Погоди, — с трудом проговорила я, останавливая гадалку. — Это не всё… Есть ещё один человек… Мужчина, с которым мы связаны. Я хочу знать, что ждёт нас.       Прорицательница вновь опустилась в кресло и недовольно прищурилась.       — Милочка, однако, это грех — желать кого-то ещё, когда боги наградили тебя всем, чем можно. Знаешь пословицу о двух лягушках? То-то!       — Меня не интересует твоё мнение. Я хочу знать всё, что ты можешь сказать о том, втором мужчине. Какая судьба у меня с ним?       — Какая судьба? Ну, давай снова руку!       На этот раз гадалка разглядывала мои ладони куда дольше, не только левую, но и правую, что-то сравнивая. И лоб её прочерчивали всё более и более глубокие морщины. Наконец, она велела:       — Дай то, что принадлежит ему.       Я едва не выронила кольцо, когда доставала его. Прорицательница, внимательно следившая за мной, покачала головой, сжала украшение в кулаке и закрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то. Видимо, расслышать ей никак не удавалось, потому что она поворачивала голову то так, то эдак, то опускала её почти к самому столу, то откидывалась назад, на спинку кресла. Выглядело это довольно странно и… устрашающе. Словно гадалка безмолвно беседовала с кем-то, и то, что ей говорили, совсем её не радовало.       Не знаю, сколько прошло времени, я почти потеряла терпение, когда герте Афаднелли, наконец, открыла глаза.       — О какой общей судьбе ты говоришь, милочка, — спросила она, — когда его вообще рядом с тобой не должно быть?       Услышав эти слова, я похолодела.       — Ты что-то путаешь, — неумолимо продолжала прорицательница, взмахивая кулаком с зажатым в нём кольцом чуть не перед самым моим носом. — Никакого такого мужчины в твоей судьбе нет! У него совершенно другая дорога, с твоей не пересекающаяся!       — Ты сама что-то путаешь, гадалка, — стараясь говорить уверенно, ответила я. — Он есть! И будет, что бы ты ни говорила!       — Э, нет, милочка! Я ошибаться не могу, милостью богини Фаднел мои предсказания ещё никогда не бывали ложными. Рядом с тобой не должно быть этого мужчины. А если ты говоришь, что это не так, немедленно порви с ним всякое общение — он приведёт тебя к несчастьям. Волею богини тебе суждён совсем другой мужчина — твой муж. А этот… Я вижу, что и у него в сердце есть другая женщина, и его судьба связана именно с ней.       — Уже нет, — упрямо проговорила я. — У него уже никого нет, кроме меня…       Прорицательница уставилась на меня со смесью раздражения и удивления.       — Тебя? Что же ты сотворила, милочка, если у него не осталось никого, кроме тебя, которую он и знать-то не должен?       — Неважно… Лучше скажи, что ещё я должна сделать, чтобы мы остались вместе? — Слова давались всё труднее, ком в горле рос, грозя задушить.       — Ты ничего не сможешь поделать! — угрюмо ответила провидица, снова вглядываясь в линии на моих ладонях. — Этот мужчина не был предназначен тебе, и, пытаясь остаться с ним, ты противишься воле богини! Посмотри сама — нет ни одного знака, указывающего, что у вас есть общее будущее.       — Но мы уже вместе! — почти простонала я, с трудом удерживаясь, чтобы не ткнуться лбом прямо в стол. Голова кружилась, и сердце билось всё быстрее.       — Нет, милочка, не вместе, — отрицательно покачала головой гадалка и ткнула длинным ногтем куда-то в основание моей ладони, — вот же, ясно начертано, что вы живёте порознь! Вам не быть вместе, само твоё имя не даёт тебе даже приблизиться к нему!       — Имя? При чём тут моё имя?       — Уж не знаю, милочка, тебе виднее. Я что вижу, то и говорю.       — Не понимаю… Мне нужно поменять имя? — с недоумением спросила я.       — Да не в этом дело! — сердясь, ответила провидица и оттолкнула мою руку. — Как тебе ещё объяснять? Вам не быть вместе! Не с этой судьбой, не в эту жизнь!       — Неужели нет ни одной возможности? Никакого пути? — цепляясь даже не за соломинку — за паутинку, прошептала я.       Прорицательница хмыкнула.       — Говорю же: нет. Разве что сама богиня сойдёт с небес и вручит тебе новый жребий. Однако такого ещё не случалось никогда. Боги на то и дают людям каждому свой путь, и сойти с него нельзя. Смирись, милочка. Ни одному человеку не дано нарушить волю богов.       Гадалка бросила на стол кольцо Диттера и сложила руки на груди, давая понять, что разговор окончен.       Я с трудом заставила себя встать, повернуться и пойти к двери. Когда я распахнула её, герте Афаднелли крикнула мне в спину:       — Эй, милочка! А плата?!       Не оборачиваясь, я велела вскочившей со стула Хелене заплатить и пошла, пошатываясь, к выходу. Возможно, я ушла бы боги знают куда, но меня остановила запертая калитка. Когда рядом появилась испуганная герре Штрауфен и разбойничьего вида привратник, я уже чуть-чуть пришла в себя и сообразила, что пешком до дворца не дойду.