Не мешайте мне умереть

Кукольники Кугельшлосса знамениты своими марионетками, которых изготавливают с такой любовью и тщанием, что те уже мало чем отличаются от настоящих людей. Орлеас Кеммлер «Записки путешественника по Регардии»

      Слуга провидицы нашёл для нас экипаж и даже помог сесть в него. Извозчик свистнул, и тусклые фонари поплыли навстречу, отмечая кварды, отделяющие меня от дома, в котором мой мир рухнул во второй раз. Герре Штрауфен пробовала заговорить со мной, но я молчала, едва осознавая её присутствие рядом. Мы проехали примерно полдороги, когда мне, наконец, удалось оправиться настолько, чтобы начать думать о чём-то. Например, о том, что возвращаться во дворец прямо сейчас невозможно. Куда угодно, только не туда!       Уверившись в этом, я дёрнула за шнурок звонка, останавливая экипаж, и распахнула дверцу. Встревоженная герре Штрауфен собралась последовать за мной, но я жестом остановила её.       — Нет-нет, Хелена, езжайте обратно сами, я вернусь позже. И ночуйте сегодня в моих покоях на всякий случай. Напрасно не волнуйтесь, вы же знаете — мне ничто не угрожает.       Прежде, чем моя фрейлина успела ответить, я выбралась наружу, захлопнула дверь и торопливо пошла прочь. Куда спешила — не знала сама, просто не хотела видеть ничьих лиц, ни равнодушных, ни сочувствующих. С тем, что на меня свалилось, я должна была разобраться сама. Бег через несколько кварталов позволил хоть в малой степени успокоиться, и я вдруг поняла, куда мне нужно: в горы.       На этот раз найти извозчика удалось не сразу — никто не хотел ночью тащиться через полгорода, да ещё в предгорье, пришлось даже применить магию: внушить одному бедняге, что у него самого есть какое-то дело в той конюшне, куда я направлялась. Дорога заняла около двух часов, которые я провела, обдумывая слова гадалки и примеривая их так и эдак к событиям своей жизни.       Поверила ли я румансийской предсказательнице? Да, несомненно. Какой смысл был ей лгать? Если бы я пришла под своим именем, можно было бы заподозрить провидицу в желании угодить всесильной королеве Регардии, но она явно понятия не имела, с кем говорила, и льстить точно не собиралась. А ещё, к сожалению, многие её слова подтверждали то, что я и сама чувствовала, например, относительно Ольгера. Однако это не успокаивало, а наоборот, разжигало во мне всё большую ярость.       Так значит, Диттера в моей жизни не должно быть? Человек, ставший смыслом моего существования — это ошибка, моя любовь к нему — нарушение воли богов, и я буду наказана за своеволие? И единственное, что мне остаётся — бежать от своего возлюбленного, как можно дальше?.. Думая об этом, я судорожно вцеплялась в сидение, обивка которого уже вся была испещрена пятнами подпалин.       Боясь не сдержаться, я заставила себя вспомнить о тех редких моментах, когда мне казалось, что мои чувства взаимны. Словно скупец, любующийся своими сокровищами, я вновь и вновь перебирала в памяти эти бесценные воспоминания. Что бы ни говорила провидица, я не могла ошибиться: мой возлюбленный не был равнодушен ко мне! И я могла, могла зажечь в нём ответный огонь, если б только у меня было чуть больше времени…       Тут я очнулась, вспомнив, что времени-то как раз у меня больше нет. И что Шаттенвальд решительно отказал во взаимности, заявив, что никогда не полюбит тюремщицу, а значит, надежды действительно больше нет, ни на что. К тому же, сами боги отказали мне в праве любить Диттера…       Не знаю, удалось бы мне, в конце концов, не поджечь экипаж, если бы в этот момент мы не остановились. Выглянув, я увидела знакомые постройки. Вышла, подождала, пока уедет обратно озадаченно хмурящийся извозчик, придерживающий рукой карман, полный рис-тайлеров, и прошла прямиком в конюшню. Конюх уже спал, судя по тёмным окнам домика, но меня это ничуть не смутило: заседлать лошадь я умела с семи лет. Мой выбор пал на самого неукротимого и капризного жеребца, так и норовящего сбросить всадника. Сегодня мне необходима была настоящая борьба, до крови.       К середине подъёма я доскакала, нещадно шпоря свою сопротивляющуюся лошадь. Магию не использовала, поэтому, несмотря на холодный воздух, мы оба взмокли, но пока победа оставалась за мной. Ночное светило заволокли тучи, и я ехала почти вслепую, ориентируясь только на свою память и лошадиное чутьё. Сильные порывы ветра и возрастающая опасность сорваться с узкой тропинки вниз взбадривали не хуже специальной магической настойки. Я чувствовала, что вновь оживаю.       В какой-то момент жеребец поднялся на дыбы, пытаясь избавиться от докучливой наездницы, но оступился и завалился назад, едва не раздавив меня. Пришлось изрядно помучиться, высвобождая левую ногу из стремени. Встав, я зажгла магический шар и оглядела себя. Результат оказался неутешительным: платье порвано, ладони и локти в ссадинах, особенно пострадала нога, на которую пришлась основная тяжесть упавшей лошади. Шипя от боли, я залечила свои раны магией, а потом обошла коня кругом, пытаясь понять, что с ним случилось.       Его левая задняя нога оказалась вывернута неестественным образом — перелом. Лошадь косилась на меня испуганно, прядая ушами. От досады я топнула. Никогда не была особенно сильна в лечебной магии — Драгенваллям она практически не требуется. Но всё равно, следовало хотя бы попытаться. Через час стало ясно, что самостоятельно наложить лубок на ногу коню у меня не получится. Удалось лишь заставить его подняться, но сдвинуться с места жеребец не смог. Надо было придумать, как дотащить животное до конюшни.       Оглядевшись, я постаралась определить, где мы находимся, и вдруг поняла, что стою на той самой площадке, где когда-то лечила Диттеру руку, обожжённую соком ядовитого цветка. Воспоминания об этом были не только пугающими, но и раняще-трогательными: в тот момент мой возлюбленный рискнул жизнью, чтобы защитить меня…       Забыв обо всём, я почти невольно подошла ближе к пропасти, ища глазами тот самый кустик. К моему немалому удивлению, он оказался на месте. Более того, опять цвёл! Два ярко-красных сомкнутых цветка, казавшихся сейчас большими серыми ночными бабочками, венчали колючие полуголые ветки. Я шагнула ближе, разглядывая их такую невинную, но смертоносную красоту. А потом медленно протянула руку и смяла цветок в ладони.       Кожу словно окатило жидким огнём. Немедленно подействовала магия, почуяв угрозу моей жизни. Застонав, я сорвала жгучий венчик и растёрла его между обеими ладонями. Вторую руку тоже обожгло. Сдерживая рвущийся крик, я сорвала оставшийся цветок и тоже растёрла его в ладонях, изо всех сил сдерживая исцеляющую магию. Боль была такой сильной, что у меня потемнело в глазах, но я продолжала сжимать ядовитые клочья.       Когда, наконец, жжение утихло, я стряхнула чёрную труху, в которую превратились цветы, и взглянула на свои руки. Кожа на обеих ладонях превратилась в один сплошной рубец — она стала неестественно белой, блестящей и гладкой. Ни одной линии, по которым гадалка читала судьбы — мою и Диттера — не осталось. Злорадно улыбнувшись, я подняла глаза к небу и проговорила:       — Значит, вы там решили, кого именно я должна любить? Начертили свою волю на моих руках? Так вот вам: я уничтожила всё! Смотрите — ни одной чёрточки, приказывающей мне повиноваться. Ни одной! Ничего не осталось. Отныне я сама буду решать, с кем быть, как жить и что делать. Я! Сама!       В ответ меня не поразила молния, не придавил сорвавшийся камень, не обвалилась под ногами земля, не набросился ниоткуда взявшийся орёл — я так и продолжала стоять на краю пропасти, с вызовом глядя в низкое, беззвёздное небо. Звук, который на самом деле отвлёк меня от диалога с богами, был похож на человеческий стон. Я вздрогнула и обернулась.       Но это был всего лишь конь, понуро стоявший возле каменной стены. Похоже, он попытался опереться на сломанную ногу и вскрикнул от боли. Я повернулась спиной к зияющему провалу и подошла ближе к своему скакуну. Он поднял голову и взглянул на меня. Что произошло в этот момент — навсегда останется для меня загадкой, но я, которая уже прикидывала, не проще ли оставить ли его здесь — ведь толку от него больше никогда не будет, — вдруг встала, как вкопанная.       «Ему тоже плохо!» — эта мысль поразила меня до глубины души. Не только я мучилась, но и моя лошадь страдала! Заглянув в выпуклый чёрный глаз, я явственно прочла это, и осознание чужой боли накрыло с головой. Отдельные мысли и ощущения сложились в новую для меня картину, от которой подкашивались ноги. Разве не были мы с конём в одинаковом положении?       С самого моего рождения все вокруг твердили, что я — любимица богов, они благоволят ко мне, выделяя из всех людей. Я и сама считала точно так же. Даже провидица, изучая мою руку, заявила, что я получу всё, чего бы ни пожелала! Разве это не было доказательством их любви? Но как только я поняла, что на самом деле боги навязали мне свою волю, я ощутила себя марионеткой. И мне это не понравилось. Даже не так — не просто не понравилось, привело в бешенство! Но кем тогда я была для тех, кого любила? Разве не было моё расположение точно таким же: раз кого-то люблю, значит, они обязаны во всём мне повиноваться. Не казались ли они сами себе такими же беспомощными игрушками в моих руках?..       Сегодня я сломала жизнь своему коню. Разве я не любила его? Любила. Я любила всех своих лошадей, но это не помешало мне заставить его скакать ночью, вслепую, и теперь он превратился в калеку. Возможно, этот день вообще станет для него последним. Лошадь со сломанной ногой, даже если удастся её вылечить, будет непригодна для езды. Конечно, можно отправить его обратно, в поля, доживать свой век в покое и довольстве, но он всё равно останется хромым на всю оставшуюся жизнь. Разве не был бы он счастливее, если бы вообще никогда не встречался со мной?!       А Диттер? Провидица сказала, что его судьба не пересекается с моей… Возможно, мои страдания — результат того, что я, не слушая возражений, заставила его стать моим любовником, оторвав от семьи и друзей? И что случилось бы, если б я в своё время отступила, заставила себя забыть непокорного юношу, не пожелавшего делить ложе с королевой? Может быть, тогда бы мы оба были счастливы?..       Я вдруг с удивлением поняла, что понятия не имею, каковы были планы Диттера на его жизнь. Нет, понятно, что он собирался прожить всю жизнь с Ивоной, наверняка у него родились бы ещё двое-трое детей, возможно, он отправился бы в плавание, о котором мечтал… Но что ещё? Какой смысл был у него в жизни до того, как появилась я и… всё разрушила?!       Мне вдруг стало нестерпимо холодно. Неужели настоящее проклятие, приносимое Драгенваллями — это причинять боль тем, кого мы любим?! Неужели я обречена делать несчастными всех, кто рядом? Ольгер вынужден иметь любовниц, хотя явно предпочёл бы обойтись без них. Герре Штрауфен не имеет семьи, и неизвестно, появится ли у неё когда-нибудь жених. Другая фрейлина, герре Бейцель, успела выйти замуж и даже родила ребёнка, но не видит родных месяцами, потому что не позволяет служба. Морейса, одна из моих личных горничных, находится постоянно рядом со мной, как комнатная собачонка, не имея возможности даже вздохнуть, потому что я привыкла обращаться именно к ней в любое время дня и ночи. И ведь именно её я предпочитаю всем остальным служанкам!       Нахлынувшее сознание вины заставило меня буквально осесть на землю, ноги не держали. Сжав голову руками, я пыталась понять, когда всё так переменилось? В детстве окружающие твердили, что «принцесса такая добрая, такая чувствительная и ранимая», а отец ещё добавлял: «Слишком добрая…» Мне было года три, когда умерла певчая птичка, что жила в клетке в моей комнате, и я до сих пор помнила жесточайшие спазмы, в которых корчилась, бесслёзно оплакивая её. Маме едва удалось отпоить меня успокоительными настойками, а отец долго объяснял потом, что таково было предназначение птички: веселить маленькую Киннию. Как только предназначение было выполнено, принцесса увлеклась другими играми, птичка и умерла. И нет повода грустить о её смерти.       И я слушалась отца, потому что так было куда легче — верить, что всё окружающее имеет смысл, пока оно мне интересно. Чужая жизнь становилась моей игрушкой, а сожалеть о разбитых игрушках я отучилась. Но теперь выходило, что всё было правдой: сплетни о «ледяной» королеве, обвинения в бесчувственности, которые бросал мне Диттер, видимый страх придворных вызвать моё неудовольствие? Я действительно стала монстром?!. В горле опять стоял ком, а в глазах всё плыло. Я — чудовище, обрекающее всех на мучения. Вот и эта лошадь…       И тут что-то словно подтолкнуло меня изнутри. Я вскочила и обхватила коня за шею. Сколько раз до этого я гладила его — но впервые с настоящим, искренним желанием утешить и успокоить. Хотя, как можно было его успокоить, когда меня саму разрывало изнутри от боли? Лошади, как никто, чувствуют состояние хозяев. Однако я старалась. Гладила морду, прижималась щекой к бархатистой горячей шкуре и шептала коню на ухо:       — Не бойся, не бойся… С тобой ничего не случится, я не позволю тебя убить. Что-нибудь придумаю… Тебя отвезут обратно, в деревню, и ты будешь гулять свободно, обещаю. Прости меня, пожалуйста. Я не хотела тебя калечить, прости…       Конь словно понимал: ни разу не сделал попытку укусить или оттеснить боком, как бывало раньше. Он слушал меня, стоически терпел объятия и то, что утешальщица сама почти висит на нём. Наконец я отступила, ожесточённо потёрла лицо и принялась колдовать над его сломанной ногой. Сначала надо было её обездвижить…       Забыв обо всём на свете, я упорно спасала лошадь, словно от этого зависела моя собственная жизнь. Сразу ничего не получалось, заклятия действовали не так, как я хотела или думала. В конце концов, пришлось просто поднять круп коня повыше, чтобы он не касался задними ногами тропы, но мог ступать передними. Далеко не сразу, но мне удалось уговорить его сделать первые несколько шагов, и постепенно он приспособился к новому способу передвижения.       Я вела его медленно, постоянно разговаривая и подбадривая, убеждая, что всё кончится хорошо. До конюшни мы добрались на рассвете, и, когда конюх увидел нас, еле-еле тащащихся по тропинке сквозь утренний туман, он едва в обморок не упал. Я с трудом убедила его, что со мной всё в порядке, и он должен позаботиться о коне. Несколько раз повторила, подтверждая жестами, что скакуна нужно вылечить и отправить из конюшни обратно, на конезавод, чтобы он жил там до самой смерти, торопить которую никто не имеет права. Убедившись, что перепуганный мужчина всё правильно понял, я быстро, от руки, написала соответствующий приказ хозяину завода, и послала магическую весточку герре Штрауфен с просьбой выслать за мной экипаж.       Она приехала вместе с возницей, привезла с собой корзинку с какой-то снедью, тёплый плащ, и выглядела едва ли не такой же измученной, как я. Раньше мне бы и в голову не пришло обратить на это внимание, но после сегодняшней ночи я разглядывала всех и вся вокруг с особенным, почти болезненным вниманием, поэтому ясно увидела, что моя доверенная фрейлина всю ночь не спала, ожидая весточки. Однако это не порадовало, скорее, на сердце стало ещё тяжелее: сколько людей, о которых я и думать не думала, зависели от меня, от моих капризов и желаний? Наверняка и горничная не спала, и ещё кто-нибудь из слуг…       — Спасибо, Хелена, — искренне проговорила я, усевшись в удобный, закрытый экипаж без королевских знаков, которым мы с ней часто пользовались, — вы так добры и заботливы…       — Что вы, Ваше Величество, — удивлённо отозвалась герре Штрауфен, — это мой долг, вам не за что благодарить меня!       — Не думаю, что вы не спали всю ночь лишь из чувства долга, — заметила я. — Как там во дворце? Всё спокойно?       — Да, Ваше Величество. Только ваш супруг дважды посылал справиться, может ли он навестить вас.       — Что-то случилось? — Вообще-то, просто так Ольгер никогда не искал встреч. Этому должна была быть серьёзная причина.       — К сожалению, больше Его Высочество ничего не передавал, а я ни о чём не слышала.       Я кивнула и закрыла глаза. Мерное покачивание экипажа убаюкивало, внезапно навалилась свинцовая тяжесть усталости. Я ещё хотела попросить Хелену разбудить меня, когда мы приедем, но не успела — провалилась в сон, едва откинув голову на спинку сидения.       Дело, по которому мой муж искал меня, и вправду оказалось довольно срочным, но заняться им я смогла только на следующий день. Добравшись до своих покоев, я упала на кровать и спала, как убитая, до утра. Не знаю, как фрейлинам удавалось отражать все атаки на мои двери, потому что, как только я проснулась, ко мне немедленно явился Ольгер, нетерпеливый и раздосадованный.       — Право, Ваше Величество, я был бы очень признателен, если бы вы уделяли больше внимания своим королевским обязанностям, — заявил он с порога, не обращая внимания на дам и горничных, хлопотавших вокруг меня.       Я жестом отпустила всех и предложила мужу присесть. Если уж сдержанный принц ворвался ко мне практически без стука, значит, действительно нервничал. А позавтракать можно было и под его рассказ. Новости он принёс не такие уж страшные, но всё же тревожные: у границ Регардии назрел военный конфликт. Гальс, в очередной раз пытаясь наложить лапу на Блаувальдское герцогство, развязал шпионскую войну против Брумеланда, и теперь эти два вечных соперника балансировали на краю настоящего сражения.       Вообще, разногласия между ними длились триста с лишком лет, и, пожалуй, никто уже не взялся бы сказать, кто был прав, а кто виноват. Собственно, как это обычно водится, сильные соседи поссорились, когда делили земли более слабого — Блаувальдского королевства. Справедливости ради следует признаться, что и Регардия получила свою долю: наши наиболее плодородные земли на юге когда-то тоже принадлежали Блаувальду. Из остатков этого же королевства Драгенвалли создали крохотные княжества, служившие нам с тех пор дополнительным щитом от воинственных южан — Румансии и Корфинии.       Случилось всё это, когда Блаувальдское королевство ослабело от неурожаев, голода и постоянных стычек с северянами. Король был вынужден подписать отказ от большей части своих владений и превратился в герцога с весьма ограниченной властью, а Блаувальд — в герцогство под протекторатом Брумеланда. Но даже в таком урезанном виде оно стало камнем преткновения между тем же Брумеландом и Гальсом, желавшим расширить свои владения на материке.       Гальские правители, изначально бывшие обыкновенными пиратами, захватили когда-то пару островов, мимо которых пролегали основные морские торговые пути, и нешуточно обогатились за счёт взимания налогов со всех, кто плыл мимо. А лишние деньги, если их не спускают на всевозможные излишества, часто становятся причиной войн.       Назвав своё небольшое новоиспечённое государство империей, вчерашние морские разбойники объявили о серьёзных намерениях закрепиться на материковой части побережье Спумейского моря. Их самой успешной попыткой стал захват мыса Санктори, с крупнейшим торговым портом, принадлежавший Брумеланду. Это окончательно поссорило два государства. Брумеландцы, которыми, как известно, управляет Великий Понтифик, ведомый волей Единого, попытались осадить город с суши, но это было очевидной бессмыслицей. А военного флота у Святейшего никогда не имелось, несмотря на протяжённую береговую линию. Санктори остался во владении Гальса. Окрылённые победой, императоры вознамерились прибрать к рукам и территорию Блаувальда. С тех пор конфликт так и тлел, то почти погасая, то разгораясь до настоящих военных действий, к которым подключались всё новые и новые страны, мечтающие поживиться если не землями, так хоть грабежом богатых торговых городов.       С периодичностью, примерно, раз в двадцать-тридцать лет обе державы норовили всерьёз поссориться, а это грозило перерывом в торговле для всех западных стран, в том числе, и для Регардии. Впрочем, Драгенвалли могли и не обращать внимания на беспокойных соседей, предоставив им самим разбираться в своих претензиях друг к другу, но основная проблема заключалась в том, что ни Гальс, ни Брумеланд не оставляли надежд втянуть в своё противостояние Регардию (каждый, разумеется, на своей стороне), чтобы получить сокрушительное преимущество перед противником. И роль регардийского правителя главным образом сводилась к тому, чтобы уклоняться как от одних, так и от других. Подобной политики придерживались все мои предки, кому выпало иметь дело с этим конфликтом, так же намеревалась поступить и я.       Ольгер, однако, считал, что пришло время всерьёз вмешаться, и не только на дипломатическом уровне. В чём-то я его понимала: всякий раз, когда Гальсу вновь приходило на ум откусить кусок от Блаувальдского герцогства, в княжествах начинались волнения — одни считали, что надо примкнуть к Брумеланду, другие — к Гальсу, но заканчивалось всё, как правило, плачевно. Оба государства охотно использовали молодых аристократов или наёмников из княжеств, отправляя их в самые опасные места, но прибыль от этих стычек доставалась отнюдь не князьям и не родственникам погибших.       Однако интересы Регардии, как и многих других государств, требовали совершенно иного: разумно использовать военные действия, как возможность для воинственной нищей аристократии выпустить пар, в очередной раз разобщить князей, углубить противоречия между ними и проредить ряды наследников, мечтающих о расширении своих клочков земли. Всё это я аккуратно и настойчиво объяснила своему мужу, рвавшемуся закончить многолетнее противостояние Гальса и Брумеланда.       В конце концов, Ольгеру пришлось смириться с тем, что политика регардийского принца должна защищать в первую очередь интересы его новой родины, на верность которой он присягал, и только потом быть выгодной Зибенштадту. Конечно, муж был расстроен, но не настолько, чтобы пренебречь своим долгом.       Как выяснилось, послы от обеих противоборствующих сторон уже просили об аудиенции, поэтому откладывать встречи было бы невежливо. Я приказала передать им, что мы с принцем примем их на следующий день, а этот весь целиком мы посвятили обсуждению нашей позиции и планов по прекращению военных действий. Для меня подготовка к переговорам была в чём-то рутинной, в своё время я достаточно начиталась исторических документов и наслушалась рассказов отца об особенностях нашей политики в отношении этого кипящего котла, а вот Ольгер был необыкновенно воодушевлён. До сих пор ему не приходилось диктовать условия таким сильным державам, пусть этот диктат и был чрезвычайно вежливым, напоминая, скорее, кинжал, глубоко запрятанный в богатый бархатный футляр.       Начиная с этого утра, и ещё целых три недели всё моё время было занято переговорами, совещаниями, составлением секретных планов, донесениями тайных шпионов, встречами с дипломатами, написанием писем и посланий, которые разлетались из Драгхорта на крыльях птиц, увозились в сумках гонцов, шпорящих лошадей, или уплывали на морских судах. Интриги, которые плелись в моём дворце, опутали сетями едва не всю Вигерию, в нужное время заставляя ключевые фигуры, дёргаемые за ниточки, действовать так, как было необходимо для спокойствия Регардии. Во всяком случае, так я считала, и муж поддерживал меня. Возможно, на этот раз переговоры были несколько более трудными, потому что и Понтифик, и император были едва ли не вдвое старше меня, и считали, что смогут легко манипулировать молодой королевой. Мне пришлось постараться, чтобы разубедить их.       Пытаясь развести враждующие стороны, мы с Ольгером трудились, не покладая рук. В ход шли все инструменты дипломатии, в том числе, тайные: например, мы передали немало золота и магических кристаллов ближайшему советнику императора и нескольким епископам из окружения Понтифика, чтобы те сдерживали агрессию и завоевательные аппетиты своих владык.       Пока длились переговоры, мне было некогда думать о своих запутанных отношениях с Диттером. Возможно, в другое время я бы проклинала гальского правителя за его жадность и воинственность, но не теперь. На этот раз я втайне призывала к нему милость всех богов, потому что он дал мне возможность вздохнуть, вынудил заниматься чем-то ещё, кроме поиска лекарства от невыносимых сердечных страданий. Я выполняла долг королевы и могла с чистой совестью позволить себе не думать о Диттере, который по-прежнему сидел где-то там в своих покоях, мучительно желанный, но недосягаемый.       Для грусти и мыслей, не связанных ни с Брумеландом, ни с Гальсом, оставались только ночи, но я так боялась душевных терзаний, что малодушно выпивала каждый вечер сонный порошок и спала до утра мёртвым сном, в котором даже сновидениям не было места. Я ни на что не надеялась, ничего не ждала — просто радовалась передышке, позволяющей пока ещё ничего не решать и ничего не предпринимать.       Однако всё имеет свой конец, и по прошествии трёх с небольшим недель наши с Ольгером усилия дали свои плоды: война закончилась, не начавшись. В очередной раз император отложил свои завоевательные планы, а брумеландский владыка ограничился публичной анафемой, посланной своему врагу. Можно было выдохнуть с облегчением — на ближайшие двадцать лет, как минимум, вновь установился мир.       Мы с мужем решили отпраздновать достигнутое перемирие вдвоём — так же, как трудились все эти дни. Ближе узнав своего супруга в этот непростой период, я стала ещё больше уважать его: Ольгер показал себя настоящим государственным деятелем. С течением времени он должен был стать образцовым правителем, на радость всей Регардии. Я в который раз поздравила себя и своих подданных с замечательным приобретением, но сегодня к моей радости примешивалось чувство вины за то, что я не любила и не смогла бы полюбить этого прекрасного принца, даже если б захотела. Ольгер заслуживал куда большего, нежели обычное расположение, но, увы! Я ничего не могла ему дать.       Возможно, именно из чувства вины я решилась заговорить на эту болезненную тему во время ужина, чтобы исподволь попросить прощения. Выбрав момент, спросила:       — Ольгер, скажите, пожалуйста, вы… любите меня?       Принц посерьёзнел и ответил не сразу, зато с подкупающей искренностью:       — Я хотел. Даже больше — когда ваш выбор пал на меня, был уверен, что нас свяжет настоящая любовь, на всю жизнь, но… вы не позволили. Поэтому сегодня мне сложно однозначно ответить. Я уважаю вас, мне нравится помогать вам заниматься государственными делами, меня восхищает, как быстро и безошибочно вы находите выходы из самых сложных ситуаций. Я по-прежнему очарован вашей красотой, но при этом отлично понимаю, что сам не являюсь героем вашей истории. Поэтому, по здравому размышлению, я сделал единственное, что мог — предоставил вам свободу жить так, как захочется. Если же говорить именно о любви… Пожалуй, нет. Наверное, такой ответ будет самым честным. Простите, если невольно задел вас.       Я покачала головой.       — Не беспокойтесь, Ольгер. Я рада, что вы удержались от сильных чувств ко мне. Иногда это куда… безопаснее. А если вы имеете дело с Драгенваллями, близко подходить вообще следует с большой опаской. Непредсказуемость, несносный характер, и прочие прелести… Вы молодец, что не попались, Ольгер!       Принц опустил глаза, покрутил в пальцах кольцо от салфетки и спросил:       — А если б я ответил, что безумно влюблён? Что тогда?       — Тогда, пожалуй, я не поверила бы вам, во-первых. И снова вынуждена была бы остудить ваш пыл, во-вторых. Но это не доставило бы мне никакой радости, поверьте, я хочу видеть вас счастливым, по-настоящему. Из нас двоих вы больше заслуживаете этого. А можно ещё один вопрос?       — Конечно.       — Если бы вы на самом деле были безумно влюблены в меня, как бы повели себя?       Ольгер снова опустил глаза. На этот раз молчание вышло чуть более долгим, но, когда он ответил, его голос звучал по-прежнему спокойно и ровно.       — Думаю, сделал бы то же самое: дал вам свободу жить, как пожелаете.       — И не попытались бы завоевать меня?       — А какой смысл? Вы достаточно ясно дали понять, что не полюбите меня никогда. Конечно, говорят, что всё в мире когда-то меняется, но пока я не заметил в вас никаких перемен.       Я удивлённо посмотрела на мужа.       — Отпустили бы, даже зная, что я буду с другим? И не ревновали бы? Не страдали?       — Разумеется, ревновал бы и страдал, но повторюсь: какой смысл навязываться тому, кто меня не любит? Разве от этого вам или мне стало бы лучше? В конце концов, тот, кто любит, больше заботится не о своём счастье, а о счастье того, кого он любит. Думая о вашем благополучии, я обязан был бы поступить именно так — отпустить. Не принуждать хранить верность, а довольствоваться тем, чтобы стать вам другом, помощником, опорой. И тогда, возможно, в один прекрасный день…       Я незаметно стиснула пальцы под столом, стараясь скрыть свои чувства. Вот и Ольгер твердил о том же, что и гадалка! Отпустить, не удерживать, заботиться о счастье любимого больше, чем о своём собственном… Но эти слова вызывали у меня только боль: я никак не могла понять, почему мы с Диттером не могли быть счастливы одновременно? Почему один должен быть счастливым только за счёт другого?!       Кажется, пауза сильно затянулась, потому что Ольгер вдруг спросил меня с беспокойством:       — Кинния, у вас что-то случилось? В последние дни мне постоянно кажется, что с вами что-то произошло. Не расскажете?       Я покачала головой, улыбнулась и пригубила вино. Розовое, знаменитое южное, то самое, которое когда-то мы пили с Диттером… Неуместное воспоминание заставило руку дрогнуть. Бокал пришлось спешно поставить, не хотелось укреплять мужа в его подозрениях.       — Что со мной может произойти? — Я как могла равнодушно пожала плечами. — Мне вообще в этом мире ничего не грозит… Кроме скуки. Просто устала за последние недели. Дипломатия — не самая сильная моя сторона. Вот если б можно было решить все проблемы, спалив дворцы императора и Понтифика…       Ольгер рассмеялся. Из взгляда исчезла пытливость, он расслабился и бросил кольцо на стол.       — Боюсь, этим вы вызвали бы ещё больший переполох. Но идея заманчивая, соглашусь… Жаль, что её никто не оценил бы по достоинству.       Разговор продолжился — неспешный, шутливый, с почти дружеским флиртом и ни к чему не обязывающими словесными перепалками. Последнее затишье перед разразившейся вскоре бурей.