Лаванда и Алиссум

      Кап-кап.       Голова Гаэля раскалывалась на две части. Каждый звук вгрызался в мозг, будто раскаленное шило.       Кап-кап.       Не было сил думать о чем-либо. Не было сил даже дышать, ребра словно сжимали легкие, пытаясь вытолкнуть весь воздух.       Кап-кап.       Он с явным усилием приподнял аккуратно руки и прислонил их к ушам, судорожно выдохнув, но вода падала с потолка мерно, неумолимо, словно отсчитывая последние секунды до безумия.       Он знал, как причинить боль, но при этом оставить человека в сознании. Он знал, как заставить пожалеть о том, что ты жив. Мастер пыток, личный палач командира Хавэртра. Вар Гольдбах.       Больше всего Гаэль боялся увидеть его.       Однажды, перед тем, как стать правой рукой командира, он прошел через пытки этого дьявола. Такова была плата за высокую должность — умение выстоять любые истязания.       Гольдбах не пользовался магией или зельями. Он использовал лишь инструменты, часть из которых придумал сам. Прежде врач, мастер пыток сошел с ума после плена и научился использовать боль как самое страшное оружие.       Его обходили всегда стороной: вдруг он заметит косой взгляд и решит убедиться в верности к командиру?       Хавэртр безоговорочно ему доверял. Ходили слухи, что они вместе с пеленок. Однако, даже командир избегал долгих контактов с обезумевшим другом.       Кап-кап.       Все звуки были слышны даже через ладони. Гаэль поморщился, после чего боль еще сильнее пронзила голову.       На его теле не было ни царапины, но ощущение, что он находился на грани жизни и смерти. Командир называл это «искусством».       Гольдбах заставлял расколоться многих врагов. Если они попадали к нему на стол, то вся информация была у командира уже на следующий день.       Но от Гаэля он ничего не получит. Ведь ему даже и скрывать нечего: это была месть.       Все прекрасно знали за что. Но никто даже и не подумал о том, что именно командир позволил это сделать.       Он сам позволил Гаэлю убить себя.       Кап-кап.       Наемник мечтал о том, чтобы потерять сознание, был все время на грани, но звук этих дурацких капель вновь и вновь, как барабан по голове, пробуждал его, заставляя испытывать ужасную боль.       Он не выберется отсюда. Гаэль прекрасно понимал, что если сюда пришел Гольдбах, то ему конец. Безумец играл с ним, как кошка с мышкой, но как только насладится вдоволь — Смерть заберет его.       — Что такое?       Гаэль дернулся так, что скрипнули ремни, которыми его тело было привязано к столу. Мужчина не слышал, как мастер пыток вернулся.       — Звуки мешают тебе отдохнуть? Ох, извини, я об этом даже не подумал!       Дверь скрипнула, принося за собой свежую порцию боли. Наемник крепко-крепко зажмурил глаза и сжал кулаки.       — Нет-нет, мой мальчик, просыпайся, ты достаточно уже отдохнул.       Холодные ладони Гольдбаха коснулись подбородка Гаэля, отчего живот скрутило так, словно он проглотил лезвие.       — З… — дрогнул мужчина, пытаясь что-то произнести. Его тело совсем его не слушалось.       — Что?       — З-зачем… зачем ты пр… продолжаешь… п-п-просто убей… меня…       Каждая мышца предательски подергивалась, пальцы тряслись рядом с этим демоном. Но ему это только нравилось.       — Как же я могу убить любимца капитана, мой мальчик? Да и к тому же, я слышал, что ты прибыл с весьма любопытной компанией! Не расскажешь о них?       Его глаза округлились, сердце было готово выпрыгнуть из груди. А в голове возник образ бледнокожей эльфийки с испуганными серебристыми глазами и спутанными сиреневыми волосами. Он не посмеет.       — Ты пока не готов рассказать? — Гольдбах вздохнул, как взрослый перед капризным ребенком, и провел пальцем по внутренней стороне запястья Гаэля, там, где кожа тоньше всего. Наемник задержал дыхание, ожидая новой боли… но он лишь улыбнулся. — Ничего страшного! Мы ведь никуда не торопимся, верно?       Пальцы палача скользнули по его шее, нащупав точку под челюстью. Гаэль сжал зубы, но боль пришла откуда не ждал — будто раскаленный гвоздь вогнали прямо в мозг. Мускулы свело так, что он выгнулся, не в силах сдержать спазм.       — Ты только дай знать, когда будешь готов, — все так же мягко продолжал Гольдбах.              В сознании его удерживали лишь мысли про Нею и Моргнира. Он на секунду представил из здесь, рядом, подвешенных за руки, беспомощных и растерзанных этим зверем. Он не посмеет их взять. Он ничего про них не расскажет. Пускай это даже будет стоить его жизни.

***

      — Если ты мне не доверишься, то больше никогда не увидишь друга! — сурово сказал Эдвин, его светлые брови нахмурились, а на аристократичной коже появился багровый румянец.       Нея сидела в стороне и не вступала в их спор. Поэт вел себя слишком непредсказуемо, и это ее пугало. Доверия к нему совсем не осталось.              — Ты был прежде в этих тюрьмах, малец? — прохрипел Моргнир. — Ты знаешь, какая там защита? При всем желании, клетку мы не откроем!       — Я знаю, — медленно и так же зло продолжал он. — Но если я говорю, что смогу провести… Значит могу.       — Расскажи как!       Эдвин поджал губы и прикрыл глаза. Он задумался на какое-то мгновение, напряженно сжимая кулаки, но потом, резко выдохнув, сказал:       — Хорошо, но не здесь. У стен тоже есть уши.       Они вышли из таверны, в которой остановились. Портовый город заливало. Дождь шумно стучал по крышам, заглушая шаги. Вода стекала по стенам домов, сливаясь в мутные ручьи, которые тянулись к гавани, словно пытаясь смыть все следы. Воздух был тяжелым от сырости и запаха моря, смешанного с дымом из печных труб.       Линнея шла позади, едва прикрыв голову капюшоном. Она старалась вслушиваться в каждый шорох за стучащим дождем, но кроме плеска воды и собственного дыхания до нее ничего не доносилось. Эдвин вел их узкими переулками, тени домов смыкались над головами. Его светлые волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь слиплись от воды, а плащ тяжело хлопал по ногам.       Они свернули в узкий проход между складами, где доски скрипели под ногами, а дождь уже не долетал — только редкие капли пробивались сквозь щели навесов. В конце переулка стоял полуразрушенный домик сторожа, давно заброшенный. Дверь висела на одной петле, но внутри было сухо.       Эдвин вошел первым, огляделся и жестом пригласил остальных.       — Здесь нас не услышат.       Линнея остановилась на пороге. Ветер рвал ее плащ, а сердце бешено колотилось. «Это ловушка?» — мелькнуло в голове. Но когда она встретилась взглядом с Эдвином, в его глазах не было привычного насмешливого блеска — только холодная решимость.       — Ну? — Моргнир скрестил руки. — Говори.       Эдвин провел ладонью по лицу, смахнув воду, и начал.       — Тюрьмы защищены кровной магией Десяти. Это известно многим. Но кровная магия потому так и называется: не обязательно быть активным членом Парламента, чтобы иметь к ней доступ. Важно, чтобы в жилах текла кровь Первородных, — он замолчал, уткнувшись в пол и пытаясь подобрать слова. Было видно, как ему сложно это дается. Но, взяв себя в руки, он так же твердо продолжил:       — Я — сын Анабеллы Ливетти фон Грирехол. Девичья фамилия моей матери — Вальмонт.       Моргнир побледнел. Даже в полумраке заброшенного домика было видно, как дрогнули его руки, сжимающие топоры.       — Вальмонт? — прохрипел он, будто слово обожгло ему язык. — Клянусь бородой предков…       Линнея почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Дождь за стенами внезапно усилился, превратившись в сплошной гулкий водопад, за которым едва слышался собственный голос:       — Ты… Потерянный сын графа Каллисто?       Эдвин поднял голову. В его глазах стояла странная смесь гордости и стыда.       — Не потерянный. Изгнанный, — произнес он, разделяя каждое слово, будто вбивая гвозди, — Но сейчас это не важно. Важно то, что только со мной вы сможете пройти. Но…       За окном сверкнула молния, осветив на мгновение его лицо — бледное, с резкими тенями под скулами, совсем не похожее на того веселого поэта, каким он представал в тавернах.       — Но? — подтолкнул Моргнир, топнув ногой так, что пол затрясся.       — Но взамен мне нужна будет одна услуга. — Глаза Эдвина медленно поднялись к лицу Линнеи. Не к глазам — а чуть выше, к кончикам ее ушей. — Я попрошу о ней, когда придет время.       Эльфийке очень хотелось верить, что ей показалось, что это лишь игра воображения. Но в голове мелькали воспоминания прошедших дней: он уже не впервые так на нее смотрит.       — Все, что угодно, — твердо сказал дварф, но Нея тут же схватила его своей тонкой и холодной рукой.       — Моргнир…       Ее голос предательски дрогнул, она не могла отвести взгляда от Эдвина, словно он прямо сейчас мог бы напасть на нее.       — Что такое, девочка? Он поможет нам, а мы — ему.       — Мы не знаем, что он попросит, — она постаралась сказать это максимально тихо ему на ухо. — Вдруг это что-то, что может угрожать нам самим…       Дождь за стенами внезапно стих, будто сама природа затаила дыхание. В наступившей тишине слова Линнеи прозвучали громче, чем она рассчитывала.       Эдвин услышал. Его губы искривились в странной полуулыбке.       — Ты не доверяешь мне, Нея? — спросил он мягко, но в голосе звенела сталь. — После всего, что я для вас сделал?       Он шагнул вперед. Моргнир инстинктивно выдвинулся между ними, но Эдвин лишь поднял руки в жесте примирения.       — Когда вы спасете Гаэля, когда все будет кончено… Тогда я назову свою цену. И ты, — его взгляд снова скользнул по ушам Линнеи, — сможешь отказаться. Если сочтешь мой дар недостойным платы.       В углу комнаты что-то зашуршало. Все трое вздрогнули, но это оказалась лишь крыса, выбежавшая из-под сгнивших досок. Линнея почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.       — Доверься ему, — прошептал Моргнир, положив грубую ладонь на ее плечо. — Мы сильнее его. Если что — я размозжу ему голову.       Эдвин услышал и рассмеялся — тот самый искренний, теплый смех, который когда-то располагал к нему Линнею.       — Вот и договорились. Сегодня в сумерках мы идем к тюрьме. А теперь… — он потянулся к поясу, и эльфийка инстинктивно отпрянула, но он лишь достал флягу, — предлагаю выпить за наш союз. Даже ты, Нея. Всего глоток — для храбрости. Давайте вновь станем друзьями, как в Менлеане!       Фляга блеснула в тусклом свете, проникающем сквозь щели стен. Капли дождя, задержавшиеся на ней, сверкали как слезы. Новости давно разошлись на все континенты: Анабелла Ливетти фон Грирехол смертельно больна. Когда-то её называли жемчужиной Акрона, самым прекрасным цветком нижнего континента. Но после таинственного исчезновения сына она начала увядать — день за днём, как нежная роза, лишенная солнечного света, медленно теряющая лепестки. В голове проносился вихрь мыслей: знала ли мать Эдвина, что с ним все хорошо? Получала ли от него хоть какие-то вести? А может, все эти его внезапные исчезновения были попытками связаться с ней, отправить хоть слово утешения?       Это объясняло причины его внезапной грусти, когда маска беззаботного веселого поэта неожиданно спадала, обнажая боль и отчаяние. И, к ее сожалению, возможно это объясняло его взгляды на кончики ее ушей.       Она украдкой посмотрела на Эдвина. В тусклом свете заброшенного дома его лицо казалось вырезанным из бледного мрамора — красивым, но безжизненным. Только глаза горели странным внутренним огнём, в котором смешались надежда и отчаяние.

***

      Гаэль пытался забыться в своих воспоминаниях: темные густые волосы свисали над ним, игриво касаясь щетины, сладкий цветочный аромат окутывал все вокруг. А её глаза… Боги, эти глаза.       Они смотрели на него так, словно он был единственным человеком в мире. Не наёмником, не убийцей, не тем, кем он стал после её смерти. А просто Гаэлем. Тем мальчишкой, что когда-то клялся ей на лавандовом поле, что защитит её от всего.              Он гладил ее нежную бархатистую кожу, касался пальцами пухлых алых губ и шептал, как сильно ее любит. Сколько раз они прятались в этом маленьком заброшенном домике у маяка? Не счесть. Сколько раз тайно сбегали прямо под носом ее отца? Адреналин переполнял все внутри, отчего их чувства друг к другу казались еще ярче. Гаэль любил ее. Так давно любил, с тех самых пор, как впервые увидел ее.              Она была совершенством — добрая, ласковая, понимающая. Они словно были связаны невидимыми нитями; ей не нужны были слова, чтобы понять его.              И ему так давно не хватало ее нежных прикосновений, ее легких поцелуев, ее сладких объятий.              Гаэль снова потянулся к ней, отчего пальцы дрогнули в цепях, но лицо девушки вдруг начало расплываться.              Цвет волос внезапно переменился. Теперь перед ним висели сиреневые пряди, рассыпаясь по его груди. По началу он опешил и не понимал, почему видит другую, пытался прогнать ее из головы и снова вернуть свою любовь. Но большие серебряные глаза посмотрели на него в испуге, как тогда, на корабле, а губы что-то шептали, но он не мог разобрать слов. И Гаэль моментально забыл, что пару секунд назад в своих мыслях он касался губ Эллаи. Он понял, что всегда боялся увидеть эти полные страха и отчаяния глаза, он так хотел, чтобы в них оставались только надежда и вера в лучшее. Хотелось прижать ее к себе, успокоить, заверить, что все обязательно получится. Что он будет рядом. Он ухватился за ее образ и даже практически ощутил ее аромат: терпкая лаванда и нежный медовый цветок — как и она сама.       Храбрая — но дрожащая от ночных кошмаров о прошлом.       Сильная духом — но с руками, что мелко дрожали, когда она думала, что никто не видит.       Справедливая — но очень наивная и до конца верящая всем.       Боль от цепей пронзала запястья, возвращая в настоящее. Если бы не она, что сейчас бы с ним было? Он бы умер в том лесу? Или, может, позабыв свои старые принципы, спивался бы и дальше в старом кабаке в поселении их братства?              Сотни раз ему твердили: перестань жить прошлым. Ее не вернуть. Не убивай себя, не уничтожай свою жизнь. Но боль внутри была так неимоверно сильна, что не помогала ни месть, ни алкоголь. Задания в Братстве ослабляли ее лишь на короткий промежуток, но потом она снова, как кинжал, пронзала его сердце.              И так было, пока капля белены не попала ему в рот.              Он на всю жизнь запомнит эти трясущиеся худые руки, пытающиеся перевязать его рану. На всю жизнь запомнит ее дерзость, но с дрожью в голосе. Запомнит, как она в одиночку дотащила его до соседнего города, а не бросила там, в кустах.       Эта изящная и хрупкая как статуэтка эльфийка спасла его и напомнила ему о том, кем он является. Гаэль снова хотел жить. Жить, помогать, сражаться за мир.       И теперь он хотел, в свою очередь, спасти ее.       Он обязательно выберется отсюда, он стерпит всю боль, что заготовил для него Гольдбах. Он вытащит их из этого города.              

***

             Дождь все не стихал.              Монотонный стук капель по крыше сливался со скрипом пергамента, по которому Эдвин выводил четкие линии их плана. Его пальцы двигались уверенно, без дрожи — будто он не предлагал им немыслимое всего час назад.              Моргнир сидел у окна, с ожесточением водя точильным камнем по лезвию топора. Он не смотрел в сторону эльфийки, но каждый его резкий жест, каждый тяжелый вдох говорили яснее слов — дварф кипел от ярости.              Нея на автомате перебирала склянки с лекарствами, перекладывая их в сумку. Пальцы сами находили нужные флаконы, годы тренировок брали верх над дрожью. Но мысли…              «Отрезать уши. Как кусок мяса на рынке.»              Она сжала склянку с кровоостанавливающим так, что стекло затрещало. Холодная жидкость обожгла кожу, а взгляды мужчин моментально направились на нее и ее пораненные руки. Эдвин резко встал, отчего Линнея пошатнулась назад. Но он лишь достал из ее сумки бинты.              — Нужно чем-то обработать? — обеспокоенно спросил он.              — В-возьми спирт… — тихо и неуверенно, она боялась его, боялась, что за этой маской действительно находится. Убийца и живодер. Он не лучше Теней. — Кровь сама сейчас остановится…              — Я сам ей обработаю, — грубо бросил Моргнир, отбирая из рук поэта все, что он достал. — Сиди смирно и продумывай план.              В глазах Неи читалась благодарность. Она не хотела подпускать Эдвина к себе ближе, чем на метр. То, чего он хотел, было просто немыслимо. И если бы Моргнир понял это сразу… Он бы не сказал ей довериться. Даже допустить такую мысль — страшный грех! Это может быть лишь дар, лишь добровольная жертва. Магия эльфийских ушей не только лечила от всех болезней. Она была проводником к духам и силе.              — Ну и пожалуйста, — рявкнул поэт, снова садясь за стол. — Можно подумать, что это я преступник, а не он!              Эдвин замер, затем медленно выдохнул, сжимая виски пальцами. Когда он заговорил снова, его голос звучал притворно спокойно, но дрожал на самых высоких нотах:              — Я же сказал… у тебя есть выбор. Никто не заставляет…                     Его слова повисли в воздухе, никем не услышанные. Моргнир даже не поднял головы, продолжая аккуратно извлекать осколки стекла из ладони Линнеи. Его толстые пальцы работали с неожиданной нежностью. А Нея уставилась в трещину на стене, сознательно отрезая себя от реальности.              Поэт резко отвернулся к столу, закрыв лицо руками. Его плечи дергались — то ли от подавляемых рыданий, то ли от бессильной злости. В этом сгорбленном силуэте не осталось и следа от того обаятельного артиста, каким он предстал перед ними в Менлеане.              «Кто ты на самом деле?» — промелькнуло у эльфийки в голове. Но ответа не последовало. Да и не нужно было его знать. Линия была перейдена, доверие — разрушено. Всё, что осталось — это холодная пустота там, где еще вчера могла бы зародиться дружба.              — Вот и все, ушастая, — дварф нежно похлопал ее по плечу, слегка улыбаясь. — Будь осторожнее.              Тяжелые шаги гулко раздались по комнате, когда Моргнир направился к столу. Казалось, с каждым шагом его плечи становились шире, а тень на стене — больше, пока не заполнила собой половину помещения.              Эдвин не поднял головы, но его пальцы судорожно сжали перо, оставив на бумаге кляксу.              — Ну-ка, покажи, что ты там начертил, малец, — голос Моргнира звучал низко и опасно.              Когда поэт не сразу отреагировал, дварф кулаком ударил по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу.              — Сейчас же.              Эдвин медленно поднял глаза. Его обычно игривый взгляд теперь был пустым и остекленевшим. Дрожащей рукой он подвинул к нему лист бумаги:              

Зайти со стороны улицы Дралин — вход в тайный туннель — старая канализация.

      

Обойти патруль, что контролирует туннель 4, 5 и 6. Держаться подальше от туннеля 8 — обвал.

      

Разделиться по трем направлениям, как дойдем то тюремных камер. Скорее всего, Гаэль сидит в одиночной.

      

Условный знак, что он найден — три хлопка с разницей в 2 секунды.

      

Забрать его и уйти через туннель 12 — ведет за город. Проблема — охраняется. Обход по туннелю 12 каждые 10 минут, успеть зайти в него и быстро бесшумно уйти дальше.

      

На выходе ждут лошади — отправляемся в деревню под городом Гратаз.

      На обратной стороне пергамента был перечерчен план тюрьмы, что достал Моргнир, и красными чернилами отмечен путь, описанный в тексте. Крестами отмечены опасные ходы.              — Гратаз? Почему туда? — с недоверием спросил Моргнир.              — Там живут люди, которым можно доверять, — тихо ответил Эдвин, смотря в стол.              — Такие же змеи, как ты? — схватив за шиворот Эдвина, продолжал напирать дварф.              — Нет! — Эдвин впервые поднял глаза. В них плескался странный свет — то ли отчаяние, то ли безумие. — Клянусь!              — Чем клянешься, щенок?              — Клянусь матерью…              Дварф фыркнул, но ослабил хватку. Поэт рухнул на стул, его грудь ходила ходуном.              — Мне нужно спасти ее…              — Ты все равно не имел даже права подумать о таком! — гаркнул Моргнир, отходя от поэта.              — Простите… — шептал он. — Нея, прости меня… Я… Я отчаялся… Моя мать… Это самое дорогое, что у меня есть…              Линнея сжала кулаки, забыв о свежих ранах. Острая боль пронзила ладони, но она не разжала пальцев — эта физическая мука была ничто по сравнению с тем, что бушевало у нее внутри. Когда она наконец разжала ладони, на бинтах проступили алые пятна.              — Наши семьи и близкие — это действительно самое дорогое, —ее голос дрожал, но глаза горели холодным огнем. — Но неужели ты не подумал о том, каково будет мне? Каково будет моим родителям, когда они увидят меня такой? — Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и остроконечное, как кинжал. Эдвин вздрогнул, его пальцы судорожно сжали край стола. — Я — травница, я изобретаю, я лечу, я помогаю. Мой брат — великий лекарь Элиана. Неужели, ты не мог попробовать для начала рассказать, что с твоей матерью? Неужели, ты не мог попросить о помощи?              Эдвин резко поднял голову. Его обычно бледное лицо теперь пылало неестественным румянцем.              — Ты думаешь, семья Грирехол не может позволить себе лучших врачей? — его голос сорвался на хриплый шепот. — Лучших магов? Целителей? Ведуний со всех концов королевства? — Он вскочил, опрокидывая стул. — Они испробовали ВСЕ!              — Но… — Нея никак не могла произнести этого. — Частичка меня и тот грязный ритуал, который якобы может помочь — это не выход! Он очернит и тебя, и твою мать! И лишь на какое-то время вы будете думать, что все прошло, — продолжала она, отчеканивая каждое слово. — Это темная магия. Она поглощает души. И быстро забирает тех, кто болел.              Эдвин пошатнулся. Его пальцы судорожно впились в край стола, костяшки побелели.              — Ты лжешь… — прошептал он, но в глазах уже мелькнуло сомнение.              — Разве? — Линнея сделала шаг вперёд, ее голос дрожал, но не от страха, а от ярости. — Ты же поэт. Ты знаешь легенды. Разве хоть одна история о темной магии заканчивалась спасением?              Молчание. Только тяжелое дыхание Эдвина нарушало тишину. Его взгляд метнулся к Моргниру, будто ища в его лице намеки на то, что все это неправда. Но дварф лишь скрестил руки.              — Я просто хотел помочь матери… — резко зажмурившись, прошептал он. — И я был готов на все…              Тишина. Даже дождь за окном будто затих.              — Но теперь ты знаешь правду, — холодно сказала Линнея. — А теперь мы собираем все вещи и идем спасать Гаэля. И я надеюсь, ты не наврал про кровную магию, и мы действительно его вытащим.              Моргнир внезапно двинулся вперед, и скрип его кожаного доспеха прозвучал громче грома. Он не достал топор — не нужно было. Один его взгляд заставил Эдвина инстинктивно прижать спину к стене.              — И вот что ты должен понять, поэтишка, — дварф говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, — если хоть одна твоя тень упадет на Нею, если хоть раз ты посмотришь на нее не так…              Он не договорил. Не нужно было.              — Я не трону ее, — голос Эдвина был тихим, но твердым.              — Ладно, — Моргнир отпрянул, но его глаза не отпускали Эдвина. — Тогда пошли. Пока темнота скрывает нас.              Эдвин кивнул и потянулся к плащу, но его руки все еще дрожали.