at your fingertips.

Чанёль замирает между подсобкой и дверью черного входа, у которой одну за другой поставщики складывают коробки с новыми выпусками популярной манги, что расходится как горячие пирожки. Наблюдает с пару секунд, как вглубь магазина проскальзывает до боли знакомый силуэт, нелепо кивая стоящей за кассой Вэйле, что изучает не менее знакомого ей парня излишне пристально, отчего чужих щек касается румянец. Девушку хочется отругать, чтобы не доводила излишне стеснительного парня до тахикардии, и в то же время хочется сказать «спасибо»: все же смущённый Бэкхён — это слишком прекрасно. — Можете оставить свое пальто здесь: Чанёль поставил вешалку. Для вас, — исчезая за дверью подсобки с очередным ящиком в руках, мужчина слышит голос девушки, что не иначе как доводит парня до лёгкой трясучки. Она не говорит ничего сверхъестественного — ничего, что должно было так смущать, но юноша смущается — Чанёль видит это на пути к двери, где все не перестают появляться коробки. Смущается слишком красноречивого взгляда хитро сощуренных глаз, смущается слишком елейного голоска, что медом ложится на слух и словно намекает, что она знает больше, чем должна знать. Вэйла не знает ничего. Лишь то, что видела собственными глазами в тот день, когда Чанёль за пару часов нашел винтажный столик, два стула, что вписались бы в обстановку, и сбегал в ближайший магазин за вином и фруктами. Он ничего ей не говорил, как бы девушка ни допытывалась, но многое она понимала и без слов. Понимала взгляды, что не мог держать под контролем друг детства, понимала минуты мечтательного ступора, в которые все чаще впадал мужчина. Да и допытывалась уже больше из вредности, понимая, что ничего ей не расскажут, да и в самом деле не желая знать больше, чем знала сейчас, но смущённый, немного раздраженный Чанёль был отрадой для ее девичьих глаз. — Спасибо, — Бэкхён с трудом рождает звуки онемевшими связками. Приходить сюда было все более неловко с каждым разом, и вместе с тем приходить хотелось все больше, и дело не только в особой атмосфере магазина. Дело в Чанёле, что с каждым днём захватывал его мысли все больше и больше. Что все отчётливее касался его сердца, сводя с ума бесконечно разными эмоциями, живущими в нем. Разным лесом. Холодным, не поддающимся непослушному ветру и в то же время пылающему жарким пламенем, оседающим маслянистым пеплом на лёгких. Они встречаются взглядами всего на секунду, когда мужчина в очередной раз мелькает между двух дверей. Смотрят друг на друга невыносимо короткое мгновение, и Бэкхён сдается первым — торопливо петляет между стеллажей, исчезая в противоположном углу магазина — том самом, где ютится столик. Чанёль хотел бы отложить на минуту коробку, тенью юркнуть в лабиринт стеллажей и поприветствовать постоянного посетителя. Желательно — поцелуем, которых почти перестал смущаться юноша. Но бросить дела и унестись в неизвестном направлении было никак нельзя — еще ведь нужно было расплатиться за доставку, и Бэкхён это прекрасно понимал, оттого не дразнил мужчину своим присутствием. Правда, спустя пару секунд все равно вернулся к кассе, смущаясь пуще прежнего и под довольным взглядом Вэйлы вешая пальто на ту самую вешалку. Появившуюся специально для него. Девушка ничего не говорит, даже смотреть старается не слишком пристально, словно невзначай, чтобы не доводить юношу до предела его смущения. Зато Чанёлю посылает из ряда вон кричащий взгляд. О чем именно он кричит — мужчине понять не дано, но что он знает наверняка: его, кажется, почти что парень очень уж нравится подруге детства. Или нравятся они оба — одним комплектом. Он этого не знает и знать откровенно не хочет. Бэкхён вновь исчезает в глубине магазина, не желая отвлекать мужчину от работы собой, вынуждая Чанёля обратить все внимание на поставку товара, что казалась бесконечной. В глубине магазина, за широкими стеллажами, в самом дальнем углу, он чувствовал себя защищенным. Не привыкший быть в центре чужого внимания, он чувствовал себя некомфортно от понимания того, что незнакомая ему девушка за кассой знает о его личной жизни чуть больше, чем стоило бы. Знает о его связи с Чанёлем. Связи, название которой он не мог придумать до сих пор. Они ходили на свидания, если можно было так назвать редкие, наполненные смущением встречи в книжном по вечерам после закрытия магазина; ходили на прогулки, если считать прогулками дорогу к дому юноши, куда Чанёль неизменно его провожал. Они целовались все чаще — и это единственное, что они делали так, как нужно. Глядя на все это, можно ли было сказать, что они состоят в отношениях? Встречаются? Бэкхён не был уверен и боялся задавать этот вопрос вслух, боясь обидеть. В конце концов, разве название имеет такое уж большое значение? Им хорошо вместе. Уютно и приятно. И прикосновения мужчины ему тоже очень приятны. Стоит ли говорить о поцелуях? Суета в магазине затихает, стоит только Чанёлю перенести в подсобку последнюю коробку. Дверь черного входа громко закрывается где-то в противоположной стороне, а сам юноша поднимается со стула, чтобы немного пройтись. Работать здесь стало почти привычным: приходить ближе к вечеру, когда до закрытия остается пара часов, и, впитав в себя немного местного шарма, пытаться придать своим мыслям хоть сколько-нибудь материальную форму грифелем по бумаге. Прерываться на несколько минут, ходить между стеллажей, зная, что больше это не будет выглядеть странным, потому что ему разрешили, проводить кончиками пальцев по плотным корешкам, ласкать страницы книг, вдыхая терпкий аромат чернил и пыли. Здесь работа шла с удовольствием, правда, совершенно не так, как хотелось бы. Силуэт, являющийся ему во снах, так и оставался чем-то за гранью реальности — размытым, непонятным, не поддающимся воссозданию на бумаге и уж тем более — глине. Далеким. Словно по наитию, ноги ведут его к отделу детских сказок. Кончики пальцев сами находят ту самую, особенную, от которой в груди разливается безграничное тепло. Ему даже не нужно ее открывать, чтобы вновь ощутить давно забытые эмоции, что каждый раз возвращают его в далекое, но такое счастливое детство, и в голове звучит мамин нежный голос, начитывая эти самые сказки по ночам перед сном. Сказки сменяются излишне пыльной классикой, которая совсем не в почете у молодежи и которую покупают лишь бывалые ценители, коих не так и много. Бэкхён и сам далеко не ценитель — не ценитель литературы в целом, но все равно испытывает уважение к тому, чего касаются его пальцы. Новые книги, что хранят в себе старые истории и щедро делятся с ним вкусом тех лет, мотивами забытых песен, музыкой людных улиц и гармонией умиротворенной тишины. За классикой бережно хранятся романы, которые сам он не любит совершенно — в них слишком много фальшивого и ненастоящего, но каждый раз дает им еще один шанс с надеждой увидеть что-то, что обязательно изменит его мнение. Вот только в этот раз до нужного стеллажа так и не доходит. Тихо ойкает от неожиданности, чувствуя, как нутро сжимается в тугой ком, а после узнает чужие руки, обвившие его торс из-за спины. Узнает тепло, что вот-вот станет едва ли не родным. Чанёль ловит его в тесном проходе, игриво, словно неусидчивый подросток, сгорающий от кипящих внутри гормонов, обхватывает рукой торс и, притянув к себе, вжимает спиной в подвернувшийся под руку стеллаж. Он знает, что отсюда их не увидят, — этот отдел слишком далеко от входа и от кассы, и, пока в магазине нет покупателей, они в полной безопасности. Возможно, именно поэтому позволяет себе немного необдуманной на первый взгляд, но хорошо рассчитанной на деле шалости. — Иди ко мне, — он прижимает все еще слегка дезориентированного парня ближе к себе и, пользуясь чужой растерянностью, накрывает раскрытые в недоумении губы поцелуем. Что именно происходит, Бэкхён и в самом деле понимает не сразу, на одном только инстинкте отвечая на поцелуй, потому что тело раньше разума осознало случившееся и не имело совершенно ничего против, желая получить немного удовольствия. Особенно если это удовольствие доставлял Чанёль. — Ну что ты делаешь? — хоть и с опозданием, он выдыхает между влажными прикосновениями губ, но, даже вопреки собственным словам с легким оттенком недовольства, не пытаясь это прекратить. Отчасти отстраненно замечая собственные ладони, что так удобно легли на плечи старшего, еще не решаясь обнять, но уже более чем явно показывая его внутреннее отношение к происходящему. Книжные полки неприятно чувствуются спиной и поясницей, а где-то там, в противоположном конце магазина, слышно, как девушка, сидящая за кассой, переворачивает страницы новой манги. По ощущениям они совершают самое настоящее преступление, и неважно, что лишь моральное. Если бы кто-то их увидел — это был бы скандал, по крайней мере так кажется самому Бэкхёну. Вряд ли покупатель обрадуется, если найдет необходимого ему сейчас консультанта, так откровенно целующегося с другим парнем. — Я скучал, — Чанёлю казалось совершенно иначе, и чужое слабое недовольство так и осталось без должного внимания. Раз за разом прихватывая влажные, чуть припухшие от поцелуя губы, мужчина чувствовал, как внутри растекается приятный жар, что щекочет слишком чувствительные к столь ласковым прикосновениям рецепторы. Бэкхён чувствовал многим больше. Чувствовал легкие покалывания — еще крохотные вспышки электричества, касающиеся его губ в моменты поцелуя, что растекались по телу обжигающими молниями, заставляя вскипать кровь в сосудах. Это отдаленно напоминало дождь. Ливень с грозой. Непреодолимую на первый взгляд стену воды, пропитанную необузданной силой природы. Дикий и холодный. Но стоит сделать шаг вглубь — начинаешь чувствовать его каждой клеточкой своего тела. Чувствовать, как крупные капли дождя едва теплыми вспышками разбиваются о кожу. Как приятная прохлада струится по телу, а раскаты грома отдают мурашками на промерзлой коже, короткими вспышками молний разогревая кровь. — Перестань, — Бэкхён чувствует, как собственная сила сопротивления растворяется под чужим напором, как здравый смысл рассыпается под тяжестью разбивающихся капель того самого ливня, оставляя после себя лишь приятную пустоту. — Тебе не нравится? — вопрос отчасти риторический, потому что Бэкхёну нравится и потому что Чанёль это видит. Чувствует всем своим нутром то, что нельзя пропустить сквозь пальцы: чужое дыхание, ставшее тяжелым, и потемневший взгляд, разгоряченную кожу и дрожащие губы, так охотно поддающиеся ласке. Мужчина замирает, чуть отклоняется назад, давая младшему пару сантиметров свободного пространства и вместе с тем имея возможность окинуть растерянного юношу взглядом. Оценить чужое состояние, сопоставить со словами, что больше походили на ложь. Бэкхён на секунду теряется, в самом деле не ожидавший, что к его словам прислушаются, обратят на них внимание и прекратят. Он сам просил перестать это делать, и вот теперь, когда перестали, в груди разлилось слабое разочарование. — Нравится… — разочарование, что подталкивало к честности, от которой щеки краснели только больше и взгляд неловко ускользал в сторону, не желая видеть самодовольное лицо мужчины, который и без всего этого знал, что прав. Новый поцелуй обжег тонкие губы вместо ответа, и, к собственному стыду, больше сопротивляться не хотелось даже для видимости. Правда и смысла это делать больше не было: входная дверь тихо скрипнула, а девушка за кассой поприветствовала новых покупателей. В последний раз настойчиво, влажно прижимаясь к чужим губам, мужчина мягко отпустил чужое тело, убедившись, что Бэкхён твердо стоит на ногах, и ускользнул меж стеллажей так же легко, как и появился, оставляя после себя зацелованные влажные губы и приятное тепло на душе, точно влажный пар, стелющийся над землей после проливного дождя. Бэкхён возвращается за полюбившийся ему столик с легкой улыбкой на губах. Поддевает тонкими пальцами карандаш со сменным грифелем и раскрывает уже порядком затертую страницу со злосчастным наброском, что отказывается становиться полноценным. Остававшиеся до закрытия три часа сменяли друг друга слишком быстро. Поклонники манги наполнили тесное помещение, скупая новенькие выпуски дорогих сердцу изданий, а Бэкхён утопал в уюте. Очерчивал кончиками пальцев тонкие линии, оставленные карандашом на плотной бумаге, и, прикрыв глаза, пытался увидеть. Погружался все глубже в собственные воспоминания, возрождая в памяти короткие обрывки снов, что повторяли друг друга так часто. Видел острые скулы, чуть приподнятые волосы, что открывали вид на высокий лоб, волевой подбородок и соответствующую ему линию челюсти. Видел крепкую, немного напряженную шею, отчего под кожей натягивались жилки, создавая по-своему эстетичный рельеф. Видел столько мелочей, но все не мог увидеть чего-то более важного — мелкие черты лица, разрез глаз, линию переносицы, излом губ. Почему-то все это казалось ему чертовски важным. Не глупым сном, навеянным мистическими фильмами или безликими портретами, хранящимися в кладовой, — его личное кладбище работ, которые он вряд ли когда-нибудь доведет до завершения. Это казалось на самом деле важным, с легким налетом мистики и привкусом безумства. Или волшебства. Смотря как расценивать нераскрытую загадку, посланную собственным разумом. Глубже и глубже, в те самые чертоги памяти, пока предплечья не легли на стол, а висок не прижался к собственным рукам. Обоняние щекотал приятный аромат древесины и немного старости, а размеренный, уютный гам в другом конце помещения, рядом с кассой, там, где был расположен стеллаж с мангой, приятно расслаблял. Веки казались тяжелыми, а ритм собственного дыхания убаюкивал, и Бэкхён терял счет времени и связь с реальностью. — Малыш, — горячее дыхание обожгло хрящик открытого уха, и легкий поцелуй растворился в теле теплом, беря свое начало от нежной кожи под ушком, где черными красками тянется вязь латиницы. — Ты спишь? — Нет, я… — Бэкхён вздрагивает не то от чужого голоса, столь неожиданно оказавшегося так близко, не то от едва ощутимого поцелуя, коснувшегося чувствительной кожи. — Я думаю, — он старательно пытается осознать, что именно происходит, понять, как давно задремал, и пригладить торчащий клок волос, что так неудачно был примят о собственную руку. Все еще немного сонный, помятый и чертовски очаровательный. Словно ребенок. Чанёль и сам не заметил, как начал испытывать к юноше излишне нежные чувства. Желание опекать и заботиться, что пока еще получалось с трудом из-за их не столь частых и продолжительных встреч, но в будущем ему бы очень хотелось это компенсировать. Как естественно и в то же время незаметно друг для друга они отбросили свои подчеркнуто уважительные обращения друг к другу, а Чанёль, — возможно, торопливо, — сошел к ласковому «малыш», которое Бэкхён старался пропускать мимо ушей, но каждый раз смущался. Он не привык быть принимающей стороной в отношениях, потому что ни с кем, кроме девушек, не пытался их строить, ограничиваясь с парнями лишь взаимным удовольствием, а те парни, что ему встречались, и сами не рвались к чему-то большему. Зато рвался Чанёль. Кирпич за кирпичиком выкладывал основу для будущих отношений, и Бэкхён с самого начала — с того момента, когда понял, что мужчина в нем заинтересован, — знал, как именно эти отношения будут выглядеть, знал, что примет именно такую сторону, потому что рядом с парнями, рядом с Чанёлем, он чувствовал себя комфортно именно так. Хотел, чтобы было так. И было ожидаемо, что в какой-то момент он услышит в своей адрес нечто столь ласковое, игривое, вот только смущение от понимания этого деваться никуда не собиралось. — И о чем таком сладком ты думаешь? — мужчина улыбается не то собственным словам, не то юноше, что, зарывшись пальцами в волосы на виске, все пытался уложить примятую прядь, и, протянув руку навстречу, коснулся кончиком большого пальца уголка губы, чтобы стереть едва заметный влажный след, отчего юноша смутился только больше, мысленно чертыхаясь. «Ведешь себя как девчонка» — хочется сказать Бэкхёну, но он молчит, вместо этого прикрывая на секунду глаза, но ему простительно. Только сейчас, потому что то, что Чанёль делает с ним: эти едва заметные знаки внимания, проявления заботы, — сводит с ума. — Ох, нет, это вовсе не то… — неловко прочищая горло, Бэкхён выпутывает пальцы из волос, хоть и чувствует, что это не помогло, а прядь волос все так же забавно топорщится, что немного раздражает его, но явно импонирует мужчине. — Я думал о нем, — короткий взгляд в сторону, что упирается на чуть съехавший в сторону блокнот, и немного усталый вздох. Он так погряз в размышлениях о собственных снах, что не заметил, как уснул в самом деле. Чанёль следует за чужим взглядом, натыкаясь на тот самый блокнот, который, если честно, уже успел изучить перед тем, как решился будить юношу. Ему было интересно, в самом деле, но лезть под руку с дурацкими вопросами не хотелось, и он просто воспользовался случаем. — Кто это? — и продолжал им пользоваться, задавая волнующий его вопрос и надеясь, что Бэкхён ответит, просто потому, что было интересно. Интересно, чем дышит младший, о чем думает, над чем работает именно сейчас. Интересно узнать, как он пришел к этому: как такая редкая в понимании Чанёля профессия смогла найти отклик в его сердце, с чего начался его путь и как далеко он планирует зайти по этой тропе. Интересно узнать, как именно Бэкхён стал тем Бэкхёном, что сейчас сидит перед ним. — Не знаю… — младший отвечает после недолгой паузы, мысленно прикидывая, стоит ли говорить, и не находя причины, чтобы утаивать что-то. Это выглядит странно, да, но хочется верить, что Чанёль поймет, о чем он, — он ведь тоже человек искусства, хоть и немного другого лада. — Он снится мне иногда. Подходит ко мне ближе и ближе, протягивает руку, зовет, а я все не могу его разглядеть, — подтягивая раскрытый блокнот к себе, Бэкхён и вовсе переходит на шепот, заставляя мужчину склоняться к себе ближе, чтобы слышать. — Мне кажется, он важен для меня, но я не могу его узнать. Он впервые говорит кому-то об этом. Объясняет так, как оно есть, и ничего не ждет в ответ. Эта его странность слишком незначительная и даже глупая, чтобы, отталкиваясь от нее, можно было строить мнение, и эта его история вряд ли как-то повлияет на Чанёля, который с таким энтузиазмом пытается заполучить его сердце. Это все — глупости, глупости даже для него, если подумать хоть немного головой, но эта глупость кажется отчего-то значимой. Совсем немного, но несущей в себе какой-то смысл, словно старое, давно забытое воспоминание дает о себе знать, проскальзывая из глубины на поверхность и пытаясь сказать о чем-то значимом, что сам юноша забыл. — И ты его рисуешь? — мужчина и сам отчего-то понижает голос, подтягивает второй стул чуть ближе к себе, чтобы сесть рядом и в который раз вновь изучить открытую перед ним страницу. Он был слишком далеко от этого: все, что он мог сделать, держа в руках карандаш, — начеркать кривого человечка, и то, что он видел перед собой, уже было для него искусством. Началом чего-то большего, что сам он едва ли мог представить в полной мере. — Я хотел воссоздать его портрет глиной, но, сколько бы я ни пытался, я не вижу его, — звучит немного поникше, и тихий вздох только больше нагнетает атмосферу, которой, как кажется мужчине, сейчас нет места. — Я бы хотел увидеть твои работы, — он едва заметно улыбается, поднимает взгляд на юношу, теперь уже и сам мягко заправляя торчащую после неудобного сна прядку за ухо, так и замирая с занесенной вверх ладонью, кончиками пальцев касаясь острой скулы. Не потому, что это что-то изменит, а просто чтобы прикоснуться. И это прикосновение в самом деле делает немного легче, немного лучше. Бэкхён отвлекается от нетронутой страницы блокнота на самого мужчину, глаза в глаза, и улыбается немного робко, потому что чувствует искренность. Искренность в словах и во взгляде, что ощущается даже в робком прикосновении к торчащей прядке, а теперь скуле, и от которой хочется прикоснуться в ответ. И он тянется к чужой ладони, кончиками пальцев касаясь запястья, потому что действует на ощупь, и чувствует, как чужие крепкие пальцы обхватывают его, заключая в теплый плен. — Тебе это в самом деле интересно? — Бэкхён уже знает, что услышит положительный ответ, но все равно задает такой привычный для себя вопрос, словно ожидает почувствовать промелькнувшее в чужом теле сомнение, но ничего такого нет. — Мне интересно все, что связано с тобой, — мужчина смущает его каждым своим словом, и от понимания того, что это правда, смущаться хочется только больше. Его работы интересны многим, потому что он живет в том узком обществе, что ценит подобную ветвь искусства. Работает в мастерской, где его труды востребованы, нередко посещает выставки и фестивали, куда привозит свои работы, и видит в глазах людей неподдельный интерес. Но видеть его же в глазах человека незаинтересованного, по сути, незнакомого со всем этим — странно. Он привык не навязываться, и даже Минсок едва ли видел половину, больше увлеченный другими вещами, но Чанёль искренен в своих желаниях, и, возможно, именно поэтому хочется пойти ему навстречу. — Я думаю, мы могли бы… — запинаясь на собственных словах, облизывая внезапно пересохшие губы, Бэкхён в очередной раз взвешивает все за и против, понимая, что против ничего и нет. — Я мог бы показать тебе, когда твой рабочий день закончится. — Я закрыл магазин с полчаса назад, — Чанёль переполнен энтузиазмом настолько, что совершенно не думает о последствиях, а Бэкхён на секунду тушуется, мысленно прикидывая, что проспал вот так с пару часов, не меньше. Он совершенно не следил за временем и был уверен, что до закрытия есть еще около часа. Стоит ли думать о том, что таким — спящим в забавной, совершенно не комфортной позе, со стекающей по щеке слюной — его могли видеть и другие посетители. — Почему ты не разбудил меня раньше? — юноша разочарованно стонет, прикрывая лицо свободной рукой. Это казалось настолько постыдным, что хотелось приложиться лбом о стол. С другой стороны, это более чем объясняло, почему шея затекла настолько сильно, а щека чесалась, наверняка исчерченная следами, оставленными собственной кофтой. — Ты очень мило спал, не хотелось тебя будить, — мужчина даже не думает скрывать и облегчать чужое смущение, хоть и не признаваясь открыто, что последние полчаса просто наблюдал за спящим парнем. Бэкхён и сам понимает это где-то на подсознании, оттого перестает сопротивляться, утыкаясь лбом в раскрытый блокнот, не стесняясь разочарованно стонать от собственной безнадежности. Он привык порой задумываться настолько, чтобы выпадать из реальности — да, но засыпать в общественном месте — такое в его практике впервые. Чанёль лишь тихо смеялся, отпуская чужую руку и позволяя юноше «спрятаться в домик» — накрыть голову руками и тихо, разочарованно скулить. Правда, отказать себе в удовольствии и не поцеловать в довершение открытую к внешнему миру макушку не смог. — Сейчас я заберу свои вещи, и мы можем идти, — его слова, кажется, делают только хуже, но поддаться им приходится, хоть и не сразу. Чанёль скрывается в подсобке, и только тогда Бэкхён находит в себе силы успокоиться. Смущается, как девчонка, ведет себя как последний дурак — это было совершенно не о нем: даже влюбленный, он никогда не вел себя так опрометчиво и неорганизованно. Чанёль выбивал его из колеи каждым своим действием, каждым словом и смущающим движением. И это же по-своему было прекрасно. С ним Бэкхён чувствовал себя живым и искренним. Знал, что любое его странное или нелепое поведение не осудят, оттого сам себе казался счастливым. Чанёль возвращается как раз к тому моменту, когда юноша, спрятав свои принадлежности в рюкзак, направлялся к кассе, чтобы одеться. Мужчина первым перехватывает его пальто, раскрывая в желании помочь. Совершенно привычная практика для отношений с девушкой — он сам довел это действие до автоматизма, но все еще слегка терялся, когда подобное проделывали с ним самим, заботливо упаковывая в теплую одежду, и, опустив горячую ладонь на поясницу, мягко выводили из магазина. Прогулки за руку все еще казались чем-то сверхъестественным, по крайней мере так кажется Бэкхёну — он бы вряд ли отважился ходить по улицам в час пик за руку с другим мужчиной. Другим, кроме Чанёля. Чанёль в этом понимании был особенным, едва ли не уникальным. Тот внутренний стержень, что был внутри мужчины, настолько прочный и крепкий, что за ним мог спрятаться даже Бэкхён. Стоически выдержать недовольные взгляды прохожих и не обращать внимания на возмущенные вздохи. Так могло быть только с Чанёлем, потому что сам Чанёль никогда не скрывал от других, кто он, — так он сказал в одну из их первых встреч, и это же заметил сам Бэкхён со временем. Чанёль не врал. И от этого хотелось ему верить. От этого хотелось ему следовать, потому что от него веяло надежностью и силой, которых нет во многих других мужчинах. И Бэкхён верил. Возможно, со временем он сможет зайти немного дальше прогулок по улице. Перестанет отказывать ему в свиданиях в более людных местах, согласится на ужин в ресторане или чашечку кофе в кофейне, но сейчас он знает: в месте, где десятки взглядов будут направлены только на них, он не выдержит. Не выдержит, даже держа мужчину за руку. Уже знакомой дорогой они подходят к давно знакомому дому — дому, где живет младший. А вот дальше для них было впервые. Чанёль не пытался вторгаться в его личную жизнь больше, чем уже успел это сделать, не пытался напрашиваться в гости, посягать на личное пространство, нарушая его своим присутствием, но рано или поздно это ведь пришлось бы сделать. Лифт полз на шестой этаж немного лениво, будто нехотя. Давая время каждому обдумать, уверены ли они в том, что собираются сделать. Бэкхён был уверен. Оттого без сомнений впускал мужчину в свой дом. Свет в прихожей был совсем тусклым оттого, что сам юноша чаще предпочитал копошиться в полутьме. Да и много ли нужно для того, чтобы натянуть пальто и обувь? Чанёль, кажется, чувствовал себя не менее комфортно в подобной атмосфере. Он глубоко вдыхал странный, но оттого не менее уютный аромат чужого дома, что для Бэкхёна и вовсе не существовал, и послушно брел следом за хозяином. Высокие потолки, просторные комнаты. Квартира больше напоминала студию, которой она, по сути, и являлась. Местом, где жила чужая муза, которая, кажется, не очень любила гостей. По крайней мере так казалось Чанёлю, и дело было вовсе не в творческом беспорядке. Сама атмосфера кричала о том, что здесь не привыкли к гостям. Узкий диван и полное отсутствие кресел, совершенно не обжитая гостиная, да и те же тапочки в прихожей — только одни, оставшиеся там же наверняка из солидарности к гостю. Видя все это, Чанёль лишь больше и больше понимал, насколько важным и даже решительным был для Бэкхёна этот шаг. Насколько интимным, если можно так сказать. Из просторной гостиной была хорошо видна кухня, совершенно чистая, словно неживая, вопреки бардаку в общей комнате, но Чанёль понимал: так только кажется. В дальнем углу столешницы слабо виднелась коробочка, набитая приправами, на плите, лишенная даже света из окна, едва ли различалась кастрюлька (наверняка с чем-то вкусным). Подмечать такие детали было как минимум интересно, словно короткая возможность заглянуть в чужой шкаф, на чужой скелет, узнать его обладателя чуточку больше. Бэкхён не торопил, не волок бездумно в мастерскую, заметив чужую заинтересованность и давая время осмотреться, обвыкнуться, подчеркнуть для себя что-то значимое. — Здесь редко бывают гости, верно? — Чанёль говорил едва слышно, боясь нарушить молчаливое уединение квартиры — атмосферу, что жила в ней. — Да. Не люблю чужих в доме, — Бэкхён говорит как есть и вместе с тем знает, что Чанёль поймет его верно, сделает верный вывод. И Чанёль делает — понимает, что он особенный, потому что желанный гость в этом доме, иначе Бэкхён бы его сюда не привел. Прямо отказал, соврал бы, придумал себе оправдание, но не привел, если бы не хотел. Но он хотел, оттого этот жест кажется еще более значимым, чем он есть. — Идем за мной, — Бэкхён тянется к мужчине, смело обхватывает чужие пальцы собственными, крепко беря за руку. Его слова, стремление пройти дальше — все это лишь предлог, чтобы прикоснуться. Желание понять, что чувствует мужчина, находясь в его мире, созданном только для него, слишком велико. Он видит, как широко раскрыты глаза старшего, как легкая улыбка касается его губ, а сам он сосредоточенно цепляется взглядом за десятки разномастных деталей его квартиры, деталей его жизни, но этого недостаточно. И берет мужчину за руку, потому что так легче и проще. Его руки чуть влажные от волнения, но безумно горячие, встревоженные, как и сам старший. Бэкхён чувствует, насколько тот впечатлен, едва ли не польщен одним только фактом того, что его впустили в столь значимое место. Чужие эмоции, ощущения — просто сбивают с ног, и сердце в груди заходится бешенным стуком — Чанёль его понимал без слов и объяснений, он понимал его с одного только взгляда, и это было… особенным. Весь он был таким. Возможно, именно поэтому открывать перед ним дверь мастерской было совсем не страшно, даже приятно. Оба сердца колотились едва ли не в глотке, когда дверь распахнулась, открывая для Чанёля совершенно новый, незнакомый ему мир. Комната была почти пуста: никакой лишней мебели, лишней одежды, лишних вещей — ничего. В дальнем углу стояло несколько внушительных коробок, наверняка с материалами. Высокие окна были прикрыты плотными шторами. Едва ли не в шахматном порядке в комнате располагались несколько специфических небольших столиков, профессиональных, для работы — делает вывод Чанёль, делая мысленно пометку: обязательно узнать, как они называются, да и в целом для чего. Некоторые пустые, но один из них — тот, что стоял в самом центре, — обставлен парой тумбочек с инструментами и материалами. Это был именно он — тот, кого Чанёль видел сегодня, правда, на бумаге. Все это рождало в нем самую настоящую бурю, словно кто-то наверху приподнял завесу тайны, позволяя ему увидеть, как создается что-то на самом деле волшебное, значимое. Как рождается искусство. К этому хотелось прикоснуться, попробовать на ощупь, вдохнуть глубже странный и совершенно незнакомый ему аромат масел и глины, что вместе создавали совершенно невероятный тандем. Бэкхён пах так же; он понимает это только сейчас, с ощутимым опозданием, просто не зная, с чем можно было сравнить его аромат, иногда разбавленный запахом какао или кофе и тех самых печений. — Вот мой дом… — Бэкхён говорит это только сейчас, не в прихожей и не в гостиной. Именно в этой комнате, и Чанёль понимает почему. Его дом вовсе не эта квартира и даже не эта мастерская. Его дом — это нечто большее, живущее только в этой комнате. — Это потрясающе, — мужчина выдыхает совершенно искренне, все еще не в силах оторвать взгляд от того, что видит перед собой. От тысячи маленьких деталей, что все вместе составляли собой одно целое — то, что можно было назвать душой. Душой Бэкхёна. Маленькие столики, заготовки для чего-то совершенно непонятного Чанёлю; стоящие на полу, казалось бы, обычные деревянные подставки, на которых ютилось что-то, накрытое сейчас белой тканью, и Бэкхён, все так же стоящий рядом с мужчиной, все так же сжимающий его руку, крепко и немного взволнованно. Чанёль был уверен: никто в этом мире не смог бы выглядеть так естественно в подобной обстановке, быть ее неотъемлемой частью, самой необходимой. Творцом. — Я рад, что ты… — Бэкхён запинается на секунду, встречаясь взглядом с мужчиной, что все еще казался слишком очарованным. Сердце билось в груди как сумасшедшее, но, глядя в чужие глаза, он чувствовал то, что не мог передать словами. То самое просторное поле, необъятное и широкое, где прохладный ветер трепал волосы и хотелось дышать, глубоко и часто, потому что он не мог надышаться. Ни один из них. — Я рад… — понимая, что продолжение этих слов необязательно, что Чанёль все понимает и так, Бэкхён лишь слабо улыбается, смущенно и немного растерянно, потому что не ожидал подобных ощущений. — Спасибо за это, — Чанёль благодарит за все. За их нелепое знакомство, за то, что не оттолкнул, не сбежал, растворившись в бесконечном городе без надежды отыскать. За то, что поверил и доверился. За то, что впустил в свою жизнь. Слов казалось чертовски мало каждому из них, но оба они знали, что слова нужны не всегда. Подаваясь друг другу навстречу и находя чужие губы поцелуем. Слишком чувственным. Заменяющим все возможные слова.