честно, мне смешно

— Там у Пиэлси трек вышел, — сообщает Антон, прежде чем сделать первый глоток из уже шестой бутылки пива. Арсений смотрит на него секунду, прежде чем расхохотаться; Поз прикрывает ладонью искажённое ухмылкой лицо и подозрительно вздрагивает; Серёжа с каменным лицом спрашивает: — Кто? Они в офисе, потому что Стас в очередной раз решил подарить им день-интенсив. Один на один, только они четверо и импровизация. Ну, ещё Стас, потому что без него никуда, и Окс, потому что она почти не предвзятый зритель, — сразу ясно, что они проёбываются, когда она показательно засыпает, — но Оксана свалила первая, ещё через полчаса махнул на них рукой и Стас, и уже девять вечера, и у них было два ящика пива, а теперь осталось… Антон не хочет считать. Немного. Он говорит: — Арс, это про тебя трек, — и, короче, он успел нажраться и не заметить, наверное. Как обычно. Другого объяснения тому, что слова сами рвутся наружу, не стесняясь ни Поза, ни Матвиенко, у Антона реально нет. — Я слышал этот трек, — Арс больше не смеётся. — Ты, конечно, не имеешь этого в виду. — Ууууу! — вместо ответа фальшиво орёт Антон, потому что сегодня, очевидно, варежка у него не захлопывается. — Я хотел бы! — оттолкнувшись ступнями от пола, он принимается кататься на стуле по комнате, чудом объезжая Димкины вытянутые ноги. — Не знать тебя! — Антош, тебе пора, по-моему, — в ласковом тоне Димы Антон даже притворства не слышит, а значит, дела плохи. — Домой. Или заканчивать бухать. — Или сожрать что-нибудь, — подсказывает Серёжа. — Чё-то пиццы мало было, да? — Надо было больше заказывать. — Может в рестик сгоняем? Или на дом чё возьмём? — Слушай, а вот помнишь… Антон перестаёт слушать; Дима с Серёжей отвлекаются от его пьянства на обсуждения того, что ещё можно сожрать, и это так же скучно, как и всё остальное. Кроме Арса — тот сидит в единственном кресле, которое до этого занимал Стас, смотрит и молчит. Антон неуклюже вытаскивает из кармана смартфон, врубает «Навылет» и с торжествующим видом прибавляет громкости. Ну, окей, он обижен. Потому что, первое: привычка вести себя как дебил, как только тебе что-то не нравится, явно передаётся половым путём, иначе бы прямо сейчас Антону было хоть немного за себя стыдно. Второе: Арс — долбоёб. Третье: они снова посрались, прямо вот накануне вечером, и поэтому сегодня половина их парного взаимодействия превратилась в какую-то хуйню, нарочито агрессивный наигранный флирт, к которому они раз за разом приползают из любых заданий и образов, выбешивая в основном нетерпеливого Серёжу, которому первому стало не смешно; Антону кажется, что Стас свалил так рано в том числе и поэтому. Стас сказал: если вы с этой волны не слезаете, то я с вас слезаю, и решите все свои проблемы до послезавтра. Стас в последнее время редко добавляет в речь волшебные слова типа «пожалуйста»; Арс говорит, что это плохо, у него же всё-таки ребёнок, как Стас вообще его воспитывает? Похуй на Арса. Антон обижен на Арса. — Как ты думаешь, — театрально громкий шёпот Поза вдруг врывается в пространство Антона, как будто он успел вообще отключиться от реальности и только теперь проснулся, — они в гляделки играют или ждут, пока из глаз лазеры начнут хреначить? — Я думаю, пора съёбывать, — в том же тоне шепчет Серёга. — Дим, реально, пошли. Антон медленно моргает; через секунду Арсений на него не смотрит, поворачивается к реально засобиравшимся предателям: — Очень по-дружески, спасибо, ребят. Антон выключает музыку, бросает телефон на стол. — Мы в сиделки не нанимались, — тут же фыркает Матвиенко. — Пока-пока. — Шаст, завтра позвони мне, — добавляет Дима; дверь за ними захлопывается, и Антон думает, что они правы, и давно пора было сворачивать эту бесполезную лавочку. В здании сегодня и остаться-то уже никого не должно наверняка, охрана только, — на первом этаже и на въезде, — и у них есть ещё четыре (точно, четыре) бутылки пива, от которого Антона потихоньку начинает тошнить, и больше у них нет нихрена. Нихрена. — Я привык думать, что у меня монополия на долбоёбское поведение, — наконец говорит Арсений, закидывает ногу на ногу и бесит Антона ужасно. — От меня этого хотя бы ждут. — Ой, ага, монопо-о-олия. Привык. Думать. Думать он привык. — Тебе бы правда съесть что-нибудь. — Не хочу жрать, — Антон скрещивает руки на груди, только потом соображая, что смотрится наверняка как малолетний переросток, дующий губы из-за того, что в дешманском наборе-пародии на «Берти Боттс» из ближайшего супермаркета ему попалась конфета с соплями вместо ванили. Ну, блин, и чё? — Хочу на тебя обижаться, понял? Эта стадия — как бы малолетний дебил — на самом деле дохрена помогает; Антон легко отгораживается ею от собственной агрессии, когда не хочет действительно, по-настоящему выбешиваться, а бесится он уже больше суток, и конца этому нихуя не видно. Не с Арсом в поле зрения, по крайней мере. Но Арс явно не собирается уходить, и Антон не собирается тоже, и это, наверное, что-то значит. Как и всегда. Хотя — наверняка — всё дело в пиве. Сложно громко злиться, когда выжрал столько пива подряд; хочется в основном лечь, свернуться клубком и заснуть нахуй, часов эдак на пятнадцать. С Арсом ещё под боком — когда Арс перестанет быть долбоёбом. То есть, не скоро Антону улыбнётся удача. — Вообще, обижался изначально я, — Арсений пожимает плечами, он как будто совсем не пьян, как будто издевается. — Ну, раз уж мы меряемся обидками. — Я знаю, — Антон отмахивается преувеличенно равнодушно. Антон правда знает; Арс и начал это всё вчера, — потому что Антон не отвечал на его сообщения, — потому что не появлялся недели две, — потому что появился как всегда без предупреждений и поводов, — потому что наехал на Арса почти сразу, случайно наткнувшись в ленте на фотку, где тот выводит какую-то деваху из клуба, ебучий джентльмен с расширенными зрачками. Потому что Арс на все свои претензии имеет право; впрочем — это уже об обидах Антона. — Помнишь, когда-то мы чаще трахались, чем ругались? — уныло спрашивает Антон, снова, к собственному раздражению и отголоскам стыда, растеряв весь пыл. — Помнишь, когда-то ты не собирался жениться? — Чё ты несёшь? — Арс только прикусывает губу, и Антон недоверчиво таращится на него. — Не собираюсь я ничего. — Это пока что, — он опять пожимает плечами. — Роза пахнет розой… — Дурак пахнет дураком, — перебивает Антон, — хоть, бля, назови его так, хоть нет. Арсения явно не впечатляет: — Мы будем продолжать играть в эту классную игру? Помнишь, когда-то ты не вёл себя так, как будто я кинусь тебе ноги облизывать, только ты заикнёшься, что запачкался? Помнишь, когда-то ты знал, что я взрослый человек, а не твой прикольный гаджет, который можно затеребить до поломки? Помнишь… — Арс. — Ничего ты не помнишь, — тихо смеётся Арсений, и Антон наконец вдруг верит, что он не один тут утопает в своей несчастной нетрезвости. Весёлого мало; Антон обижается и на это. Ему бы хотелось, чтобы было проще. Чтобы Арс не имел права предъявлять никаких претензий; чтобы он имел право, но у Антона находились бы на это всё вменяемые ответы; чтобы они не встречались никогда; чтобы они родились в какой-то другой блядской стране; чтобы Арс не смотрел на него так, как сейчас. — Поехали домой. — Куда? — Шаст, я помню, что ты молод и не глухой ещё. Домой. — Да услышал я, — Антон машет на него рукой, лениво и рассеянно, скорее загребающий лапой воздух кот, чем разумный человек; мозгов он в себе ощущает примерно столько же. — В смысле… Куда? — Я к себе, — Арсений рывком поднимается с кресла, хлопает себя по карманам спортивных штанов. — Ты… — Я заебался ссориться, — отчаянно выпаливает Антон; играть в непутёвое дитя ему больше не нравится, это неинтересно без готовых откликнуться зрителей, это нихуя не помогает никогда, больше не помогает, и в собственную кровать он не хочет. Новую московскую хату домом не назовёшь; Антон пытался. — Я заебался. — Тогда и ты ко мне. Арс, конечно, не протягивает ему руку, хватает куртку, резкими движениями натягивая её на плечи, пока Антон, пошатываясь, поднимается сам; ему не надо повторять дважды. Арс всегда говорит, что просто берёт то, что имеет, что может взять, пока дают; он как будто не замечает, что Антон делает ровно, сука, то же самое. Арс думает, что это он здесь в положении жертвы, и за это Антон будет обижаться на него ещё долго, — возможно, всегда, — он не хочет, но с этим сложно что-то сделать; точно так же, как сложно вообще что-то сделать с Арсом, с его ебучей улыбкой, с его блядскими глазами, со своей прочной к нему тягой, со всеми чувствами, — от которых Антону всё чаще плохо, чем хорошо, если только они не на сцене. Ему хорошо сейчас — против любой логики, но они и не программу снимают. Арс пропускает его первым, запирает дверь отведённого им кабинета, медлит уже за порогом; Антон, вздохнув, хватает его за запястье, тянет за собой по коридорам на лестницу, на первый этаж, на улицу, походя прощается с привыкшими ко всему охранниками. Арс не сопротивляется и не сбавляет шаг; вызывает такси, затем опять блокирует экран, сообщает уже на улице: — Четыре минуты. — Бля, сигарет нет больше. — Приедем, купим, — Арс поворачивает руку, не избавляясь от хватки Антона, переплетает с ним пальцы, как всегда бесстрашный в темноте под разбитым фонарём и бледной луной. — Шаст. Спорим, мы не сможем не поругаться хоть раз за следующий месяц? На интерес? Или на сто евро. Антон поворачивается к нему; чувствует, что может наконец улыбнуться. — На сто евро.