честно, мне смешно

Они убегают со сцены вразнобой, но Арсений успевает обогнать всех, прямиком за Антоном; Шаст напряжён, видно хоть бы только и по его спине, и Арсений знает: надо торопиться. Ему хочется сделать что-нибудь; он примерно знает, что. У них минута, ну, может, две, — их ждут уже здесь, за кулисами, за поворотами, в гримёрке, там полно народа, семьи, коллеги, девушка Антона и те друзья Арсения, с которым Антон никогда не хочет толком общаться. У них минута, и Арсений хватает Антона за запястье, как только видит кривоватую табличку с ёмкой буквой «М». Антон не сопротивляется и даже не вздрагивает, просто ведётся; Арсений утягивает его за дверь, захлопывает её, запирает быстро, молится, чтобы никто не заметил, — но заметил, конечно, вроде бы Дима шёл прямо за ними, вроде бы Катя, вроде бы Серый что-то уже начал или закончил снимать; Арсений бросает один только взгляд на Антона, пожимает плечами, не глядя нашаривает ладонью выключатель, и свет гаснет. Тут темно и стрёмно, по сути; Арсений ненавидит такие туалеты примерно так же, как ненавидит практически любые закулисные помещения, — даром что это Крокус, даром что он, вообще-то, актёр, ему закулисье всегда должно было быть родным домом и так и не стало, — но это всё неважно. Неважно всё, кроме главного: Антон ловит его мысль на лету, как обычно, ладонью упирается ему в солнечное сплетение, толкает практически, прижимает к стене и прижимается сам; Антон дрожит, остаточный адреналин вперемешку с новым страхом, и Арсений так его понимает. Энергия, которую никогда не получится до конца выплеснуть, даже если — тем более — только что выступал перед тысячами зрителей; Арсений тянется первым, и Антон вновь ловит на лету, ловит Арсения и его поцелуй, — жадно и быстро, — торопиться, надо торопиться, они всё время, блядь, куда-то торопятся, и Арсений часто задумывается, куда именно, но только не сегодня. Сегодня они собрали Крокус, и Антон хватается за него так беспорядочно и отчаянно, словно они не аплодисменты ловили последние два часа, а пытались сбежать от кого-нибудь вооружённого и очень опасного, не меньше. — Ты молодец, — выдыхает Арсений ему в губы, отрываться дальше не хочется, да и не получится, затылок упирается в стену; взгляд — упирается в Антона, хватило десяти секунд с закрытыми глазами, чтобы теперь неплохо его различать. — Мы молодцы, — Антон не добавляет, а возражает; его самомнение всегда больше, чем думают люди, но и имеет всегда чёткие границы, за которые Антон боится переступать. — Охуеть. Охуе-е-еть. — Вот, — Арсений смеётся, когда Антон запускает пальцы ему в волосы и задумчиво чешет за ухом; немного щекотно и дохуя приятно, и, может, дурацкий тёмный туалет не так уж и плох. В некотором роде. — А ты боялся. А всё и закончилось уже. — Я до сих пор боюсь, — фыркает Шаст, лбом прижимается ко лбу Арсения, шумно выдыхает; от этого становится так спокойно, что Арсений почти готов начать медитировать. — Ну пиздец. Ручки-то трясутся. — Я чувствую. — Чувствуешь, — соглашается Антон. — Прикинь, пять или шесть тысяч человек сегодня заорали, что ты лох, а стрёмно до сих пор всё равно мне. — Это потому что меня несправедливо обижают? — продолжая посмеиваться, Арсений вновь прикрывает глаза, притягивает Антона ещё ближе. — Или тебе страшно, когда много людей кричат куда-то в твою сторону? — Ой, дурак. — Успешный актёр шоу «Импровизация», я бы попросил. Антон целует его вместо ответа, улыбается на этот раз в поцелуй, но выходит всё равно хищно; лезет загребущими своими руками под футболку, цепляется пальцами за края штанов, царапает неровно остриженными ногтями спину, наступает и наступает, — хотя Арсению некуда отступать. Не то чтобы он собирался. Но. Эйфория спадает быстро; сбегает с сотни до нуля, как только Арсений вспоминает, что собирался поторопиться, и отстраняться приходится первым, сказать приходится: — Нас там ждут наверняка. — Никто даже не ищет, — Антон хмурится, обиженный ребёнок в чистом виде, насколько Арсений может разглядеть. — Никто не орёт и не стучится. Может, думают, мы потерялись. — Или сбежали, — подхватывает Арсений, с сожалением пытается выбраться из объятий, но Антон не позволяет; хватается крепче, руками поперёк спины, и Арсений вновь чувствует чужую дрожь. — Шаст, ты чего? — Не хочу. — Что? — Туда. В наступившей тишине Арсений прислушивается, различает где-то там, — за дверью, в реальном мире, — голоса; кажется, различает даже своё имя, а потому прислушиваться перестаёт. — Переволновался просто, — совсем тихо говорит он, и Антон кивает ему в плечо. — Я знаю. Я знаю, — он проводит ладонью по затылку Антона, опускает на шею, большим пальцем цепляет нагретую кожей цепочку. — Но когда-нибудь придётся выйти. Жаль… Жаль, не из шкафа. Такая шутка пропадает. — Да-а, Арс, — Антон, наконец, ослабляет хватку, коротко смеётся, не поднимая головы. — Одна пидорская шутка пропала, вот потеря в твоей жизни. — Издевайся, издевайся. Ты только что сосался со мной в туалете. — Ай кисд э бой энд ай лайкд ит, — серьёзно сообщает Шаст, прикусывает плечо Арсения прямо через футболку, вырывая лишний вздох, и медленно распрямляется. — Глаза закрой, щас ярко будет. Арсений слушается; слышит через секунду щелчок выключателя. Этот звук ему противен. Это помещение — при вернувшемся свете — тоже ему противно. Эйфория так и не возвращается; Арсений не расстраивается по этому поводу, — они ещё будут сегодня пить, будут отмечать, слушать о Серёжиных похождениях на Бали и о том, как Поз пытается приучить дочь болеть только за правильные футбольные команды, — они ещё будут ржать как безумные, и Арсений ещё займёт себя другими людьми настолько, чтобы не смотреть в тот угол, где Ира будет наигранно ласково поправлять Антону волосы. Может, и не наигранно. Там, где дело доходит до чужих чувств, Арсений редко бывает справедлив. — Когда ты так улетаешь, это пиздец пугающе. Арсений моргает: — Что? — Ну ты часто о чём-то задумываешься, — Антон пожимает плечами, стоит всё ещё очень близко, должной эйфории Арсений не видит и в нём, одну только усталость, неизбежное выгорание и остатки энергии, которая так и не ушла ни во что важное. — Но, например, когда мы познакомились только, ты не отключался, как будто ты прям где-то не здесь. Он прав. — Извини?.. — Да не, — Антон опять пожимает плечами, смотрит так, будто хочет что-то сказать, но явно передумывает; отступает наконец на пару несчастных шагов, улыбается. — Очень загадочно, короче, Арс. — В этом часть моего шарма. Арсений слышит то, чего Антон не сказал: очень загадочно, Арс, но раньше ты со мной делился. — Ага. Пойдём? Энтузиазма в голосе Шаста приблизительно ноль, так что Арсений не съезжает с темы: — Мне кажется, ты мне не веришь. Вообще, говорят, в каждом человеке должна быть загадка. — Так про женщин говорят. — Очень ограниченные люди, — важно кивает Арсений, окидывает Антона взглядом напоследок, нашаривает за спиной щеколду, чтобы открыть дверь. — Загадка должна быть во всех. * Арс свою потребность в загадках на сегодня перевыполнил, думает Антон часом позже, когда мямлит какую-то непотребную чушь в качестве объяснений своему поспешному уходу, выдумывает какие-то «ненадолго» и «созвонимся», не смотрит никому в глаза, уже не трезвый и уже понимающий, что опять поступает неправильно. Арсений никакими оправданиями не заморачивался, исчез молча, дождался Антона уже на подземной парковке; выждав всего секунду, он срывается вдруг на бег, орёт через плечо: — Догоняй! — Старый уже так бегать! — кричит Антон ему вслед, но принимает правила; возгласы эхом разносятся, отталкиваясь от стен безлюдной парковки, и Стас заранее позаботился о машинах, зная, что никто, кроме Серого, трезвым в этот вечер не останется; Антон мечтает свалить подальше, а потому пытается догнать Арса, который хохочет только: — Ты — да! — он заворачивает куда-то так резко, будто персонаж компьютерной игрушки, чьим бегом управляет полнейший новичок. — И я забыл, какие номера должны быть у тачек! — Ничё, — выставив руку вперёд, Антон подлавливает оббежавшего чей-то мерс Арсения за рукав рубашки. — Ща какой-нибудь чувак в костюме телохранителя выглянет посмотреть на дебилов на парковке, это точно водила наш будет. Арс улыбается со всей своей фальшивой беззаботностью; Антон её ненавидит, так что смотрит не на губы, а в глаза. Глаза у Арса нихера никогда не врут. — Тогда, — церемонно кивнув, Арсений демонстративно постукивает пальцем по запястью с часами, — ждём. * Телефоны начинают разрываться от звонков полчаса спустя, ещё в машине; Антон отбирает тихо вибрирующий смартфон у рассеянно улыбающегося Арса, вытаскивает из кармана свой. Выключает оба.