честно, мне смешно

Арсений хотел бы не любить его. Арсений никогда не хотел хоть чего-нибудь не любить, — в нём настолько всегда этого было много, любви и ненависти, преданности и отвращения поровну, эмоции, эмоции, их бы выплеснуть, — отсюда театр, и танцы, и миллион дел, и не стоило себя даже обманывать когда-то, не хватает ему для такого одного человека. Ему нескольких-то не хватало никогда — друзья, девушки, даже в браке, даже с ребёнком; это, наверное, подло, это сбивает чужие надежды, но Арсению всегда казалось: нужно искать ещё одну точку приложения своей любви. Или ненависти, или преданности, или отвращения; ещё одно занятие, ещё один человек, ещё одна работа. Ему казалось так — в пятнадцать лет, в двадцать, в двадцать пять. В тридцать — он уже знал Антона. Точнее: не знал он его нихрена. Тогда ещё — просто был очарован, — до обидного восхищён, — несуразным таким, совсем молодым, стереотипно тонким и звонким, — бухающим за троих, матерящимся за всю бригаду грузчиков, — невероятно свободным; Антон всегда был таким, каким Арсению не стать уже, поезд ушёл — и всё. Арсений узнал Антона и перестал искать точки приложения для любви. Не перестал — для всего остального. Но это неважно; это — скорее, глупо, — то, как на Антоне любовь для Арсения наконец закончилась. То есть, заново началась — и зациклилась всё-таки на ком-то одном, — неизбежно и без права не неприятие, — как будто Арсений сам себя запихнул в какой-то дешёвый, плохо прописанный бесконечный сериал для рыдающих школьниц и домохозяек. Как будто Антон специально это с ним сделал, но Антон никогда ничего такого не делает специально. (Это обиднее всего.) У Антона просто получается — быть Антоном; от него ничего больше не требуется, а люди вокруг слетаются на манящую ловушку сами по себе. Арсений — не исключение, конечно, когда это он был хоть в чём-то исключением? (Антон говорит: Арс, ты ебучее исключение из правил. Он говорит: Арс, ну нет больше таких, как ты, просто нет, откуда ты вообще взялся?) Арсений хотел бы верить всему, что говорит Антон, но больше не может. * — Рота, смир-р-но! — громким шёпотом объявляет Шаст, приземляясь рядом с ним в микроавтобусе. — Пиздострадания — отставить до следующего месяца. Мозг друг другу ебать — отставить. Это всегда происходит так: они снова в туре, и тур — то священное место, которое Арсений — если бы события были вещами — побоялся бы даже пальцем тронуть, чтобы не испоганить. Он не знает, сколько лет ещё сможет испытывать свою психику на прочность, по несколько раз в год обманывая сам себя и притворяясь, что всё у них настолько обалденно прекрасно, но, — Антон садится рядом с ним, несёт эту свою чушь, и Арсений вовремя поворачивает голову строго влево, выслушивает до конца, ухмыляется: — Командир, вольно? — Вольно, — ржёт Антон. — Разойдись. Есть чё пожрать? — Мы в кафе останавливались час назад. — Целый час назад. — Поэтому, — Арсений закатывает глаза, — в рюкзаке моём там посмотри, около Серёги. Пироги тебе какие-то спёр. — Арс, ты что, — Арсений почти гордится тем, как за годы Антон тоже научился доводить драматические паузы до идеала, — ворюга? У Антона встрёпанные волосы, неаккуратная щетина, синячищи под глазами, а сами глаза — сияют, и Арсений хотел бы не любить его, но он не может. Это так не работает. Это работает так: Антон плетётся в переднюю часть салона, весело переругивается о чём-то с задремавшим Серёжей, возвращается обратно с рюкзаком и беззастенчиво копается в нём, чтобы достать наконец нужный пакет; Арсений смотрит на него, и смотрит, и смотрит. Почему он не любит какую-нибудь Катю? Или Лену, или Ксюшу, или собственную жену? — Арс, ты бог, — Антон глотает куски пирога как будто почти не жуя, и когда он так успел проголодаться — одному небу известно. Арсений привычно приосанивается: — Бог чего? — Воровства, — Антон протягивает ему второй пирог, с мясом, но Арсений мотает головой. — И кулинарии. И жизнеобеспечения. — Я не понял, а красоты и веселья? — Я щас вам языки на жопы натяну, — меланхолично сообщает Дима откуда-то с кресла перед Антоном. — Пацаны, спустя столько лет бессмысленно просить вас быть потише, конечно. И тем не менее, вы заебали. — Дим, прости, — Арсений переглядывается с Антоном, улыбается. — На меня тут Шаст молится, это важно. — Купите мне наушники специально на вас настроенные. Чтоб я эти ваши «ах, Арсюша» не слышал никогда. — Я никогда не говорю «Арсюша», тьфу ты бля. — Мне откуда знать, как ты там его зовёшь? — Он зовёт меня богом, — помогает Арсений, потому что Антон вместо возмущённого ответа выбирает возмущённо пожрать. — У нас идиллия. — Арсений, я люблю тебя, — вздыхает Дима. — Пожалуйста, полюби меня в ответ и заткнись. Арсений — пусть Поз и не видит — изображает, как закрывает рот на замок и выбрасывает в закрытое окно автобуса ключ; Антон избавляется от пакетов и салфеток, придвигается ближе, вытягивает вперёд ноги, голову почти кладёт на плечо. Антон говорит — совсем тихо, то ли на ухо, то ли в шею: — Люблю больше, чем он. Арсений забывает все свои «почему». * — Мы могли бы всю жизнь провести в дороге, — негромко предлагает Арс, когда Антон просыпается от неаккуратной езды. — Это было бы пиздецки неудобно, — хмыкнув, Антон ёрзает, пытаясь найти положение удобнее, вполовину заваливается на Арсения. — Хотя не, вот так норм. Кости ломит, ты-то как справляешься? — Я здоровый активный человек. — Это типа «меньше бухай»? — Это типа — хоть на пробежку бы со мной вышел разок. — Угу, знаю твой «разок», потом вечно до рассвета подрываться, и ты ещё такой обязательно, — Антон тычет пальцем Арсению в грудь, и тот перехватывает его ладонь в свою, — бодрый будешь, противный. Антон уверен, на самом деле, что привык бы — если бы они с Арсом реально постоянно вместе жили — ко всему бы привык; они бок о бок, вплотную, столько времени провели, Антон прекрасно может себе представить и примерный распорядок, и примерное отсутствие режима, и трескающийся от количества шмоток шкаф, который потом придётся переделать в гардеробную. Он слишком мало участвовал в выборе той квартиры, где живёт — где живёт не один — сейчас, и теперь дебильные картинки лезут ему в голову сами: прогулки по Икее, попытки самостоятельно продумать планировку квартиры, споры насчёт дома, улицы, района и даже города; эта самая дурацкая гардеробная, и пять разных устройств для варки одной чашки кофе, и коллекция чая, которую Арс бы — потому что дурак — обязательно для него собрал. Антон моргает, кажется, только когда получает легкий щелчок по носу: — Чего задумался вдруг? — Хочу, — Антон передразнивает обычный в такие моменты тон Арсения почти неосознанно, — и думаю. — Да, это важный процесс, прости, что отвлёк. Антон откидывает затылок Арсу на плечо, смотрит, как может; у Арсения лицо такое, что хочется его пожалеть, и Антон прекрасно знает это чёртово лицо — поэтому тянется к нему, мажет пальцами по щеке: — Я ж сказал, рота, отставить. — А сам? — А я думаю о хорошем. «О несбыточном» — он не договаривает; пока Арсений верит в то, что его жизнь прошла свой пик и теперь остаётся только зубами беспорядочно вырывать у неё своё, Антон верит только в то, что жизнь длинная. Знает: сейчас — нельзя нихуя. Потом — наверняка будет можно. Когда-нибудь; Антону уже не двадцать, но ещё и не сто, и он знает, что это ебучее «потом» однажды наступит, и можно, — опять же, верить, наверное, только, надеяться, что ещё уж, — можно привыкнуть к мысли, что Арсений дождётся этого где-то рядом, вместе с ним. — Расскажи, — просит Арс, и Антон ухмыляется, сонно и широко: — Представлял тебя в фартуке. И как ты раскладываешь вещи в шкафах. И как срёшься со мной в Икее. Антон любит Арса, причина сто семьдесят первая: Арс не смотрит непонимающе, не переспрашивает и не обзывает его придурком. Арс знает. Его глаза светятся безнадёжным пониманием, — он знает, о чём Антон говорит, но вместо того, чтобы разделить с ним секундную радость, пытается подготовить сам себя к этой мысли. — Надеюсь, — в конце концов говорит Арс; чтобы его разговорить, Антон просто обнимает чуть крепче, — Димке прямо сейчас это всё снится. — А сон кошмарный у него или эротический? Арсений смеётся: — Спросим, как доедем. Кстати, у меня никогда не было своего фартука. — Подарю, — легко обещает Антон; даже не уточняет, на какой праздник и в каком году. Когда-нибудь.