честно, мне смешно

В какой-то момент Арсений понимает, что лучше всех к нему относится Дима. Это не Серёжа, который был с ним дольше остальных и знает его как облупленного, — больше брат, вынужденный любить Арсения по зову крови, чем друг, сделавший свой собственный выбор, — Арсению иногда кажется, что Серёжа любую хуйню ему спустит хотя бы потому, что сам способен на гораздо большую. Это не Антон, который — ну, не Антон, и всё, — незачем в это закапываться, Арсений и так по самые уши. Это Дима. Димка, который первым придумал стучаться с Арсением кулаками после своего выхода на сцену, — идея, которую он объяснял всегда тем, что до его появления Арсу там одному грустно, — идея, за которую Арсений до сих пор благодарен. Димка, который — единственный — всегда приглашает Арсения на все дни рождения — Кати, Савины, свой; который — единственный — всегда держит для него место на этих праздниках, даже если у Арсения не получается на самом деле приехать. Димка, который начал смеяться с его шуток раньше, чем Шаст, и более искренне, чем Серёга. Димка, у которого — Арсению иногда именно так и кажется — единственного из всей их четвёрки реально есть мозги. И, возможно, какое-то глобальное понимание жизни. Дима цельный, и Арсений ему завидует в этом, завидует крайне, — Дима не притворяется, не разбрасывается и не живёт миллион жизней, жаль только, никого вокруг себя не может научить, как добиться этого грёбаного волшебства, — Арсений завидует, но у Димы слишком много мозгов, чтобы потакать ему в этом. (И достаточно эмпатии, чтобы продолжать звать Арсения — в одиночестве — на семейные праздники.) * Дима относится к нему лучше всех, и, наверное, именно поэтому он постоянно не выдерживает первым. Серёга в такие моменты ворчит или рявкает; Стас пытается осадить; Оксана тщательно отвлекает всеобщее внимание куда-то в сторону, давно бросив увещевания и притворные девичьи ужимки; сам Арсений — вообще — крышей куда-то улетает нахер. Только Диму хватает на то, чтобы буквально хлопнуть ладонью по столу, со всего размаху, чтобы чётко сказать: — Хватит. Шаст распалён и Шаст сучится; Арсений после визита к ребёнку поехал вчера не к нему на в кои-то веки свободную хату, а к девчонке, с которой его недавно познакомили, и они, видите ли, договаривались. Антон вернулся только что с очередной поездки куда-то там с девушкой, которая в свою последнюю с Арсением встречу едва ли не крутила на пальце брелок с ключами от совместной квартиры, — вот той самой, которая вчера была, сука, свободна, — но, конечно. Они, видите ли, договаривались; почему бы и нет? Все вокруг думают, что это Арсений — один-единственный в мире мудак, и Арсению обидно, серьёзно, ему, блядь, обидно, — Серёже вообще всё спускают, Димке нечего предъявить, — а Шасту улыбнуться достаточно или посмеяться смешно, чтобы «что-то не так» сменилось на «ай какой милый мальчик», и, — мальчик, блядь, какой к хренам из него мальчик, давным-давно нет, — закончился мальчик где-то чуть раньше второго в их жизни съёмочного пула «Импровизации», между одной его девушкой и второй он закончился; закончился между тем, как Арсений, бессильный от злости на себя самого, зажимал его в гримёрке перед концертом в каком-то крохотном городе, и тем, как не поздравил Арсения с днём рождения потому, что опять на что-то обиделся; нету, блядь, мальчика никакого, ну разве что, — обижается Шастун совсем по-детски иногда, кто бы подумал, — но тут уж даже Арсений видит в своём глазу бревно. И неважно это; сейчас — ничего в нём нет от ребёнка, хмурая такая махина, щетинистая, поддатая, орёт что-то, и Арсений устал уже орать в ответ, они не одни, — Арсений не помнит, в какой момент они перестали стесняться, — и Серёга минут пять назад уже громко выругался и надел наушники, и Оксана нарочито мощно хлопнула дверью офисного кабинета, и Стас почти прекратил попытки влезть в совсем ему не принадлежащий разговор. Дима говорит: — Хватит, — и Шаст отмахивается, и тогда Дима просто повышает голос; слегка. — Антоха! Хорош. — Чё? — Антон поворачивается к нему, эффективно оборвав и тираду Арсения где-то на середине, и Арсений не помнит уже, что он там нёс; что они оба несли. Арсений смотрит: у Антона в глазах обида, которая наконец направлена не на него, а на Диму, только обида другая уже, вот теперь — мальчишечья, на старшего брата или на дядю, — как, что, и ты против меня теперь? Он красивый и злой, Арсений будто смотрится в собственное кривое зеркало, — или он сам — кривоватое отражение, которому только и остаётся думать, — что я с тобой сделал? Что ты со мной сделал? Дима говорит: — Что вы, блядь, делаете? — Поз, — начинает Антон, но Дима взмахивает рукой, слишком сильный жест для его расслабленного вида: — Ага, не моё дело. Тогда не выясняйте при нас эту хуйню свою. — Да хрен ты Арса наедине на разговор поймаешь. — Да я бы тоже на такой разговор не шёл, чесслово. Антон выглядит преданным; хмыкнув что-то неразборчивое, он неровно жмёт плечами, выходит — курить, наверное; Серый выглядит слишком заинтересованным чем-то на экране своего смартфона, Стас вообще делает вид, что его здесь нет, и Арсений — пиздец, господи, ему так неловко. Ему так плохо; опять — так плохо, и он бы вышел следом, но они подумают ещё, что он мириться пошёл или дальше орать, а он не хочет, — ни того, ни другого, — и скоро креативщики остальные подтянутся, у них работы у всех ещё на полдня минимум, Арсений хочет уехать, — хочет в Питер, или в Омск, или хоть куда, где нет вот этого вот всего; где не существует для Димы — для Димы! — необходимости обрывать предъявы Антона. (Резонные, — думает Арсений, — у них у обоих предъявы всегда резонные, и не пошло бы оно всё, в который раз?) — Пошли выйдем, — Димка буквально перед его лицом пальцами щёлкает. — До гастро-бара, кофе глотнём. — Поз, ну какой кофе… — Такой кофе. Дебильный твой, вкусный, как ты любишь. Погнали, говорю, Арс. Арсений идёт; он вообще — к собственному вечному раздражению — бесконечно ведомый, если за этим не следить, и, с другой стороны, — с Димкой всегда можно, он безопасный, — самый безопасный из всех. * Они проходят мимо Антона, когда спускаются с крыльца; Антону хочется не смотреть им вслед — ну, это дебильно, мягко говоря, что-то из разряда дешёвой драмы, которую Арс постоянно поминает, — и он смотрит всё равно, конечно; Поз как раз хлопает Арсения по плечу, они вместе здороваются с дремлющим в будке охранником, выходят за ворота, у Антона дотлевает сигарета и потухает злость. Всё — очень медленно. Медленно крутятся винтики в его голове; он зависает, не хочет возвращаться в офис и не знает, почему так взъелся. То есть, знает, конечно, и — это проблема, которая никогда не решится, — не в ближайшие месяцы или годы, потому что он — это он, а Арсений — это Арсений, и Антон всегда думает, что с существующим положением вещей очень просто смириться. На самом деле — вовсе нет. Но запал прошёл, и даже на Диму нет сил и толку злиться; Дима — всё правильно делает, как в детском саду, бля, потому что Антон действительно первый начал, и начал он полную хуйню. Он радовался когда-то тому, что Дима с Арсом быстро нашли общий язык; переживал, что не все принимают Арса так, как принимает сам Антон, и теперь, — ему почти стыдно, — Дима всегда оказывается лучше их всех. Лучше их, блядь, всех, до единого; потому что все — почти всегда — принимают сторону Антона, и Антон прекрасно осознаёт, что они полные мудаки. — Сука, — выплёвывает он в пустоту; затаптывает подошвой второй окурок, подвисает опять под солнцем и безветрием, и Дима с Арсом уже возвращаются — быстро, говорят вроде бы о чём-то, у Арса в руках два стакана кофе против Димкиного одного. — На, — едва приблизившись, Арсений впихивает стакан ему в руки. — Сиропа сладкого влили — охренеешь, всё слипнется. — Спасибо, — выдавливает Антон, но Арс уже скрывается за входными дверями; Поз тормозит на пороге, смотрит серьёзно, всё ещё немного непривычный без очков: — Ты меня знаешь, без обид, окей? Если б ты не перегибал — я бы заткнулся и не начинал. — А я перегибаю. — А ты перегибаешь. Сами себя, блин, обижаете, а срётесь зачем-то друг с другом. И я ещё думал раньше, типа, вот если два мужика — значит ноль истерик. Херня. Антон смеётся против воли, весёлого мало, конечно, но Поз же всегда в корень зрит: — Херня полная. — Он не знает, чем тебе отвечать, — Дима хмурится. — Поверь мне, со стороны это выглядит знаешь как? — Не говори. — Нет уж, Шаст, уши не завянут. Когда он тебе за ту же херню затирает — и почему всегда при нас, бля, серьёзно? — ты тут строишь непонятно кого и сливаешься, а потом в ответ ему мозг засираешь этой же хернёй. Ой, кто-то к кому-то не приехал. Ой, кто-то кого-то не потрахал. Самому не стрёмно? Мне стрёмно. — Дим, хорош уже, заканчивай. — Закончил. Пошли, нам работать ещё, вы нахер всех распугали. Дима отворачивается, первым заходит обратно в здание; Антон корчит рожи за его спиной, передразнивая, но никакого удовольствия не получает. (Не слышит ничего нового; не впервой.) * Антон после общего собрания демонстративно долго копается в рюкзаке; ловит Арсения за запястье, когда тот почти уже — предпоследним — перешагивает порог; выглядит побитым щенком и одновременно уверенным в своей правоте человеком, и Арсению хочется сказать ему что-нибудь. Хочется вернуться часа на три назад, к Позу в очередь за кофе в крохотном этом кафе, к слишком беспечному разговору о чём-то совсем постороннем. Хочется в Питер; хочется остаться. — Арс, — Антон всё ещё держит его за запястье, подходит близко. — Извини. Они в который раз проиграли друг другу свои коронные сто евро за месяц без скандалов; в который раз заставили всех слиться из офиса со скоростью света; в который раз сегодня разъедутся по разным городам, и Арсений, в общем-то, не хочет никого ни за что извинять, но — его и так все королевой драмы считают, даже когда он вообще ничего не делает, — толку подливать масла в огонь? Антон, впрочем: — Или не извиняй, — чувствует, всегда чувствует, хотя поразительным иногда бывает дебилом. — Я был неправ, короче. Ну правда, — он ищет что-то, оглядывает лицо Арсения, оглядывает его всего, не отпускает, не отпускает. — Можем поговорить об этом. Если, — всё ещё ищет, — если хочешь? — Не хочу, — медленно качает головой Арсений; знает, что в этом обычно и есть вся его ошибка. Дима сегодня сказал ему: Арс, если тебе нравится в жертву играть — слово скажи, и я больше никогда не влезу, но на эту хуйню сил нет уже смотреть, черти вы двое мудацкие. Дима сказал: Арс, вы всё сами сделали, но, извини уж, мне тебя жаль. Арсений не хочет извинять и его; но: — Давай уже пойдём отсюда, — говорит он, когда становится понятно, что Шасту нормально и до ночи вот так простоять. — Я в настроении нажраться. Они потихоньку начали пить ещё где-то за завтраком, в компании, и трезветь — не самая привлекательная перспектива; Арсений вообще не видит сейчас в жизни привлекательных перспектив, кроме одной, — кроме, блядь, одной, — той, что держит его запястье мёртвой хваткой и сдвинуться не даёт, хотя они оба знают, что он мог бы — сдвинуться — конечно, мог бы. — Наебениться, — с готовностью кивает Антон, держит, тянет к себе; Арсений впечатывается в объятия с той же готовностью, на секунду чувствуя себя спокойнее, не может даже удержать в себе: — И как будто ничего не было. Магия, блин. — Волшебство, — невесело хмыкнув, Антон прижимает его к себе сильнее, ближе, вечный любитель обняться до смерти; Арсения всё устраивает. Он сам это, наверное, выбрал. — Волшебство. * Они стоят так минуты три, пока из коридора не слышится характерное шарканье уборщицы; Арсений выпутывается из его рук, стреляет в Антона диковатой, понимающей улыбкой, на которую сложно не ответить. Антон ничего этого, наверное, сознательно не выбирал.