честно, мне смешно

Арс бесится, когда Антон зовёт его Карлсоном, но, серьёзно — в его московской квартире, той, которую Арс никому не показывает, есть выход на крышу. Нормальную такую крышу; они устроили даже однажды пикник, и Арсений разгонял тогда какие-то дебильные анекдоты, дурачился, в охуенном настроении был, стебался, звал Антона малышом. Карлсон же, самый натуральный. (Шутки про натуральность Антон привычно зажёвывает ещё до того, как они успеют оформиться в связную речь; сегодня Арсений не в духе.) Арсений не в духе, но Антону без разницы; погода хорошая, он завтра сваливает, Арс завтра сваливает, и они на крыше, у них снова дурацкий пикник, какое-то охренительно дорогое вино (спасибо кое-чьим понтам) и коробки с охренительной китайской едой из ближайшей доставки (уже пустые, спасибо его собственному аппетиту); Антона тянет попиздеть, и он теряется даже, с чего начать, потому что с Арсом пиздеть можно вообще о чём угодно. Выбирает дурацкое, отвлечённое: — Мне сегодня снилось, что меня ёбнули по голове и я потерял память. Арс не смеётся бессильно, как Нинка, слишком мелкая ещё тогда, чтобы придумать, как реагировать, когда Антон выдаёт такую хуйню. Арс не улыбается с «правда? Расскажи», — чтобы даже тугой на такие вещи Антон спокойно угадывал лёгкую снисходительность и раздражающую нежность, — как Ира. (Антон очень не хочет сравнивать. Антон не хочет, не хочет, не хочет сравнивать, всё это нечестно, всё это должно быть несравнимо абсолютно; но иногда ничего поделать с собой не может.) Как будто, блядь, это вообще нормально — доставать иногда у себя в башке какую-то поделенную на части доску и вести счёт. Как будто Антон всё-таки хуже, чем сам о себе думает. Арс в такие моменты потрясающе безопасен; он слегка кивает, ещё не выбравшись из болота собственных мыслей, спокойно выдаёт: — Кто-то знакомый? — Не, гопота в переулках. То ли спиздить что-то хотели, то ли просто меня отпиздить. Арс ёрзает, устраивается удобнее на своей части пледа, его голова у Антона на коленях, чуть выше, Антону удобно устраивать беспорядок в его снова слишком уложенных волосах и разглядывать его лицо. Годы проходят, что-то остаётся, Антону никогда это не надоест: устраивать беспорядок. Разглядывать. — Это страшный был сон или счастливый? — Это херня какая-то была, — смеётся Антон для начала, но Арс поднимает брови, ну конечно, ему этого недостаточно. — Ну. Не страшный и не счастливый, хотя… Я даже дотянул до хэппи энда, только потом проснулся. — А я-то думаю, чего ты сегодня на фотосет опоздал, — Арс привычно хмурится, Антон тут же проводит пальцем у него между бровями, разглаживая напряжённость; конечно, с утра Арсений совсем не про долгие сны думал, когда увидел Антона на пороге студии и слишком демонстративно постучал по часам, прежде чем отвернуться. Но Антон, действительно, спал просто. Ему даже кажется, что он впервые в жизни осознанно хотел досмотреть сон. — Ну да. Слушай, почему мы никогда с тобой не пьём пиво? Арсений усмехается чему-то, приподнимает руку с зажатой в ней бутылкой вина, и Антон кивает, принимая; медленно пьёт, отставляет в сторону. — И это мне ты говоришь, что я соскакиваю с темы на тему, Шаст. — Видишь соринку, да? — Антон показывает на свой глаз. — Вон она, всего-то соринка. — Отстань от моих брёвен, — Арс улыбается теперь, чуть шире, чем за весь день. — Так, и что ты забыл, когда прогулялся по переулкам? — Тут можно курить? — В прошлый раз ты курил. — В прошлый раз мы уже бухие пришли. — Я сегодня — хозяин крыши, — объявляет Арсений; не меняя положения, слепо шарит рукой по пледу, пока не выхватывает пачку и зажигалку, победно протягивает Антону. — Я говорю, что можно. — Заебись. — Кстати про ту соринку, которую я заметил в твоём глазу… — Ой, отвали, я просто, ну, — хмыкнув, Антон закуривает, предлагает сигареты Арсу, но тот мотает головой. — Я хер знает, как рассказать нормально. — Ты где тут нормальных увидел? Антон смеётся: — Окей, ну короче. Там был ты. Арсений округляет глаза, совсем в шутку: — Ты меня забыл? — Да хер тебя забудешь, — ворчит Антон, и Арсений, удовлетворённо усмехнувшись, перехватывает его за запястье занятой сигаретой руки, приподнимается, чтобы сделать затяжку. — Ну и чего отказывался? — Я снова зожник. — Хуёжник. — Ты такой предсказуемый. — Всё в тебя ушло, — привычно кивает Антон; стряхивает пепел в баночку с остатками соуса. — Блин, ты меня сбиваешь. — Неа, это ты себя сбиваешь. Его правда; Антон, на самом деле, не уверен уже, что хочет это рассказывать. Ну как о таком рассказать? — Ну там, бля, не знаю, это же сон просто, Арс. Просто сон. Там, типа, мы были, — пиздец, как же сложно это сказать, Антону никогда не было так сложно произносить такую простейшую вещь, — мы были с тобой. Долго, вместе. Ну пизда, я прям как школьница, да? — Я не был никогда вместе со школьницами, — серьёзно отвечает Арсений; настроение у него явно лучше не стало, но он смотрит, весь — в Антона, внимательный и без доли уже какой-то шутки. — Продолжай, не парься. — Ну и потом чё-то не так пошло, мы прям пересрались так, что аж «Импровизацию» прикрыли, и не общались дохуя долго, и я вот это и забыл. Как мы срались и чё ваще, вот это время я забыл. И там дальше всё очень долго тоже, можно я не буду пересказывать? — На самом интересном? Расскажи хоть, я что делал? — Ты, — Антон улыбается против воли, делает затяжку; сигарета вдруг кажется лишней, и он тушит её в тот же соус. — В больничку ко мне припёрся, был такой, пиздец, переживательный. Охуенно это было — но Антон не скажет. Ему банально стыдно, потому что это был сон, и никакого это значения вообще не имеет, даже обсуждений не стоит, просто, — ему охуенно было там почему-то, — казалось, что всё было как-то… — Я могу, — говорит Арс, и Антон всё-таки озвучивает: — Казалось, что всё было проще. — Во снах всегда проще. Ладно, ну, а дальше я что делал? — Вёл себя как дебил. А я сам с собой ругался. — А ещё во снах всё очень реалистично, — усмехается Арс. — Видимо. Ну чего ты переживаешь? Там же хэппи энд случился? — Я не переживаю, — врёт Антон; Арсений, помедлив секунду, выбрасывает руки и просто опрокидывает его на себя; Антон валится на него, переползает, матерясь сквозь зубы, сбивает ногами и бутылку с остатками вина, и коробки из-под еды. — Ну бля! Арс, дурак или где? — Или, — Арсений смеётся как-то глухо. — Я, конечно, сам виноват, но ты мне пиздец локтём давишь. — Ой бля, — Антон убирает руку, двигается ещё раз, ложится в конце концов обратно, но уже точно не так, чтобы сделать больно, — извини. — Извиню, если перестанешь переживать. — Это моя фраза. — Я забрал её себе. Ты — много чего, хочет сказать Антон, — ты много чего у меня забрал, — чувство реальности, например, прямо сейчас. Но Арс и так единственный, кто подобную хуйню от него слышит, перегрузки ему вряд ли нужны. Антон говорит: — Ты придурок. — А ты обзываешься как гопота, которая тебе по голове настучала, — Арс гладит его по этой самой голове; Антон укладывается щекой ему куда-то над сердцем и думает, что они наверняка сейчас выглядят как полные дебилы на этой крыше, на этом пледе, среди разбросанных коробок и откатившейся куда-то бутылки вина. Думает, что во сне ему хотелось извиняться перед Арсом меньше, чем в реальности — бывает — хочется. Думает, что заразился от Арсения и загоняет себя в какое-то ёбаное болото. А потом — не думает ни о чём, потому что Арсений продолжает гладить его по волосам, медленно, неровно, будто неосознанно, и молчит, и. Ты — много чего, хочет сказать Антон, — ты много чего мне дал, — и, может, мы не разосрёмся окончательно и просто продолжим, — как угодно продолжим. Что угодно. — Я сейчас скажу то, что ты и так знаешь, — предупреждает он, хочет приподняться, но Арсений перехватывает его объятиями, прижимает к себе, потрясающе безопасен в такие моменты. (Хоть и не всегда.) Опережает: — Я тебя тоже.