честно, мне смешно

— Мне, в принципе, всё равно, — говорит Арсений. Они в гримёрке вдвоём, Арс поправляет причёску перед одним из зеркал; Арсений красивый и какой-то немного несчастный, отражение у него красивое и какое-то немного бездушное. Антон не выспался, ему скучно и, наверное, он опять простудился или типа того. Ну, по-любому должна быть высокая температура, чтобы размышлять о том, что у Арса бездушное отражение. Ясен хуй, бля, это же отражение. — Пиздишь, — со всей ответственностью заявляет он, сидя на своём любимом месте (первом попавшемся столе) и неритмично болтая ногами. — Ты постоянно говоришь, что тебе всё равно, и это постоянный пиздёж. — Ты как мой внутренний голос, — Арс не оборачивается, так и смотрит на него через отражение; это очень драматично, настолько, что Антону даже как-то и не смешно. — Такой классный, но всё время говоришь не то, что я хочу услышать. Антон смеётся всё-таки в ответ на это; не может не поржать. — Я твой воображаемый друг, может, — предлагает он. — Прикинь — на самом деле ты тут один, а я просто в твоей башке до тебя доёбываюсь. — Может быть, — серьёзно соглашается Арс, и он прав. Никто всё равно не в курсе, что там в этой башке происходит, даже сам Арсений без понятия, — куда уж Антону? — Ну тогда признай, что тебе не всё равно, — Арс перестаёт наконец заёбывать свою чёлку, но не оборачивается и не отвечает, и Антон болтает ногами активнее, прежде чем показать отражению Арса язык. — Ну чё ты как маленький? — Ты до меня докапываешься, — сообщает Арсений, как будто это новость. — Я не знаю, почему. Час назад — за полтора часа до очередного корпоратива — Антон наконец напрямую признался, что в ближайшее время планирует совсем от этих ебучих корпоративов отказаться, и Арс кивнул, и сказал «ясно», и теперь говорит, что ему всё равно, и Антон долбоёб. Антону нужна реакция. Нужна, блин, реакция, хотя, — с какой бы стати, — их личные карьерные дороги вообще никак друг друга не касаются, Арс первый всегда рад об этом заявить, и он знает — распрекрасно, — насколько Антону некомфортно в роли ведущего какой-нибудь долбаной свадьбы (они не ведут свадьбу сегодня, и на этом спасибо), и на решения Антона никак не влияет то, насколько они задевают Арсения. Антону просто кажется, что это конкретное решение Арса не задело вообще, и это тупо, и странно, и на уверенные сто процентов неправда, и ему просто нужно, чтобы Арс в этом признался. Потому что Антон долбоёб; ему нужны ебучие слова так, как не были нужны никогда. Тупо; он не страдал в старшей школе этой всеобщей болезнью своих одноклассников, которые думали, что если не сказать «я тебя люблю» своей очередной девчонке, то что-нибудь обязательно случится. Ничего не случалось — любовь была детской и надуманной, такой и оставалась, хоть со словами, хоть нет. Антон этим не страдал; никогда не говорил лишнего и — тем более — не хотел ничего лишнего слышать. Если что-то по-настоящему есть — Антон и так всегда это знал; его называли иногда чурбаном непробиваемым, но, на самом деле, он всегда всё просекал первым. С Арсом было так же — в какой-то момент Антон просто знал, они оба знали; и всё. Но, может, он отупел за это время. Может — зазнался, — наверняка зазнался, Антон не привык превозносить себя куда-то далеко без знания, что он это делает, — и Арс не обязан реагировать как-то так, как Антону хочется, просто потому, что Антону хочется. Ну, это в теории. На практике — Антон активнее болтает ногами, и пожимает плечами, и сверлит Арса взглядом, пока тот нарочито медленно надевает поверх футболки пиджак. Жаль, что это футболка, — была бы рубашка, был бы и галстук, и Антон бы как ебаное клише помог бы его завязать, и они бы пососались, и Антон перестал бы думать всякую хуйню; опытом проверено — помогает. Но на Арсе футболка, и он продолжает смотреть на Антона через отражение, и — сдаётся в конце концов — оборачивается: — Хочешь полностью отказаться от нашего основного источника заработка — твоё право, — говорит он, делая шаг назад, ко второму столу; опирается позади себя ладонями на столешницу. — И твоё дело. Ты единственный, у кого получится не остаться без гроша в кармане при таком раскладе. — Единственный?.. — Из нас четверых. — Арс. — Если ты пытаешься притвориться, что я не прав, то это как-то обидно, — Арсений кривовато усмехается, и Антон резко жалеет, что пошёл у своих дебильных порывов на поводу и стал дожимать этот разговор. — Ну, что ещё ты хочешь услышать? Хорошо, мне не всё равно. Я понимаю, почему ты думаешь над таким решением, и понимаю, что оно в принципе сработает лучше, чем ненавистная тебе часть работы. И уверен, что ты понимаешь все риски. И… что ещё? — Арс барабанит пальцами по краю стола. — Что ещё я должен сказать? Что это отрежет процентов двадцать времени, которое мы вообще проводим вместе? Ты сам не знаешь, я должен это озвучить? Антон чувствует себя идиотом; он вообще заметил, — всё чаще и чаще в последнее время, — в их с Арсом разговорах умным остаётся по итогам только кто-то один, и совместную волну вне съёмочной площадки и сцены хрен поймаешь, и это раздражаюшее ощущение, чувство нестабильности, — как будто, хрен его знает, как будто подошва на одном ботинке стоптана, а на втором нет, и ты начинаешь идти как-то иначе, чем обычно, но долго не понимаешь, в чём дело. Антону хочется слов больше, чем действий; ему хочется знать, что всё в порядке, что у них всё в порядке, — ему давным-давно хочется знать наверняка, — и он вообще не представляет, каким образом сформулировать вопрос. — Ладно, сорян, — он опять жмёт плечами, и Арс улыбается этой своей улыбкой, которая Антону заранее всё прощает; Антон жмурится секунду. — Реально взял и докопался. — Всё хорошо, — говорит Арсений; он звучит уверенно, хоть Антон и не согласен. Они проводят мероприятие и не видятся после этого толком до самого феста; Антон медлит в решении отказаться от корпоратов. Как и во всех своих прочих решениях, но это уже вроде как новая норма.

***

— Я соскучился. Антон не знает, почему вообще должен говорить это. Очевидные вещи; Арс, тем более, тоже, — вроде как, — Антон знал это весь день, он соскучился, Арс тоже соскучился, и — как всегда удачно — они сразу проводят весь день на работе, ещё и в Питере; всё просто и понятно, очевидные вещи. Вроде бы. Вот оно, ну, да, всё ещё здесь, — Антон ненавидит быть в чём-то неуверенным, ненавидит проговаривать всю эту тягучую еботню вслух. Пять лет назад он мог спокойно промолчать, и Арсений бы тоже ничего не сказал, просто посмотрел бы на него, и всё, — и всё. Антон помнит сейчас даже лучше, чем раньше: когда-то ему достаточно было одного взгляда Арса, чтобы всё понять. Чтобы ничего не спрашивать; Арсений говорил сам, когда ему хотелось говорить, и Антон делал то же самое, и они слушали, — но и слушать можно, наверное, даже молчание, слов не обязательно? Ну, вот же: тягучая еботня. — Я соскучился, — повторяет Антон, потому что ему теперь, оказывается, надо говорить это; надо говорить, чтобы услышать это в ответ; хочется — нужно — услышать это в ответ. Арсений говорит: — Я знаю, — и обнимает его уже раз десятый вроде бы за день, и Антону было когда-то этого достаточно, потому что взаимное «я знаю» означало «я тоже», а разговоры — если они случались — не были наполнены всем тем дерьмом, в которое превращаются каждый раз теперь. Теперь Арс молчит, и не продолжает — так, как Антону нужно, — и Антон знает, что Арс делает это специально; что он боится сказать что-нибудь лишнее. Что новизна всей этой хуйни (давай потрахаемся в гримёрке; давай я сбегу с поездки, которую мы спланировали компанией на десять человек, и спрячусь у тебя в квартире на неделю; давай радоваться, что мы увиделись впервые за месяц; давай никому ничего не скажем; давай расскажем всем, кто захочет слушать и умеет захлопнуть вовремя рот; давай выёбываться перед Стасом; давай я скажу, что люблю тебя, и мы притворимся, что всё нормально) наконец ушла. Ушла целиком. Всего этого — мало вдруг, мало теперь, попросту мало, и Антон понимает, — с восторгом и ужасом, — что, наверное, Арсу этого всего было мало уже очень давно, и поэтому он… — Я соскучился, — повторяет Антон в третий раз, менее требовательно, менее громко; Арсений, явно собиравшийся отстраниться, обнимает его крепче, вечно отдающий, вечно на принимающей, молчаливо (или не очень) согласной стороне, и Антону хотелось бы ненавидеть себя, но он мудак и просто любит Арсения вместо этого. Не его, наверное, вина в том, что в умении любить друг друга они оба больше плохи, чем хороши. Или — его. Арс когда-то говорил, что его. Но Арс не говорит сейчас ничего; Антон вжимает лоб ему в плечо, жмурится до пляшущих точек под веками, и Арсений меланхолично гладит его по затылку, целует куда-то в ухо, и в этот ебучий шатёр вместо гримёрки в любой момент может зайти ебучий кто угодно, и Антон никогда не поймёт, что с этим делать; он скучает по времени, когда считал, что всё само собой разрулится, потому что нихуя не разруливается, и он так, блядь, соскучился, — так сильно, — что большую часть трансляции провёл, пытаясь не пропустить ни одной секунды того, как Арс смеётся. Может быть, Антон не хочет уезжать из Питера. Может быть, камеры всё это словили. Антону так поебать.