честно, мне смешно

— Нет, — повторяет Арсений, и Антон очень старается держать серьёзное выражение лица, потому что проебаться нельзя — слишком многое придётся объяснять. — Нет? — Нет, Стас. Я не покупал никаких новых квартир. — Нет? — Ты попугайчик? — беспокойно уточняет Арсений. — Только одно слово знаешь? — То есть, нам всем просто показалось? — Я вообще не знаю, с чего ты это взял. — Я многое знаю, Арс, — важно говорит Стас, прежде чем некрасиво фыркнуть. — Ну, вообще, не моё дело, да. Просто спросил. Антон старательно делает вид, что проверяет сообщения в телеге; перед Стасом проебаться нельзя. Точнее… Ну, не хочется. Перед Стасом они вообще лишний раз не светятся, чтобы не бесить, — Шеминов ещё не особо отошёл от того раза, когда они с Арсом, в очередной раз знатно посравшись, чуть не сорвали концерт, — Стасу и самому, Антон прекрасно знает, проще и легче верит в то, что они с Арсом «конечно же, Стас, сами давно разобрались». В то, что между ними нет ничего; что у Антона — Ира, что у Арса — бабы, что у них — наконец наладившаяся обратно тёплая мужская дружба. Ни слова неправды, в принципе. Антон очень старается не ржать. — Рад, что мы разобрались, — церемонно заключается Арсений; роняет себя на диван рядом с Антоном, сдвигается, оказываясь полулёжа, щиколоткой вытянутой ноги задевает ногу Антона. — Можно артист отдохнёт перед тяжёлым съёмочным днём? — О, у меня же дела, — Стас закатывает глаза, уже направляясь куда-то от них подальше. — Как хорошо, что можно это всё не слушать! — И откуда, — тихо и вкрадчиво начинает Арс, стоит только Стасу скрыться из виду, — позвольте поинтересоваться, он что-то такое выдумал? Антон, ну, в общем и целом солидарен. Хуйня какая-то, а не секрет у них выходит. Дима вздыхает: — Он спалил, как ты мебель постоянно палишь на сайтах. — Я, может, ценитель мебели. — Каждый день? Ты на неё дрочишь? — Да хер бы с ним, — хмурится Антон, откладывая наконец телефон; Арс легонько пинает его опять, и Антон, ухмыльнувшись, тянет руку. Хватает Арса за щиколотку, подтягивает его ногу себе на колени и оставляет там; Арсений сегодня в настроении и вообще не противится. — Ну в смысле хер бы с ним, Шаст? — В смысле — ты же даже ему не наврал. Ты не покупал никаких новых квартир, — Антон улыбается шире, — один. — Не понял, — с очередным вздохом встревает Дима; в такие моменты Антон ему правда сочувствует в какой-то мере. В ещё большей мере — Антону почему-то смешно. — Дурак, — беззлобно бросает Арс. — Дим, он имеет в виду, что в квартиру я не один вложился. Молчавший всё это время Серёга роняет голову на сложенные руки и изображает драматичный стон. *** Это было тупой идеей — так показалось Антону сначала; так он Арсению и сказал. А потом они нажрались, и Арс два часа рассуждал о том, что давно собирался вложиться в ещё какую-нибудь недвижимость, и вообще, и так далее, и почему бы и нет, и в конце концов Антон не выдержал: — Да и правильно, — сказал он тогда, полируя скрученным Арсом косяком глоток вискаря. — Хуёвая твоя хата нынешняя. Проговорился. А ведь долго держался. — Вот не понял сейчас. — Ну. Она, — Антон попробовал хаотично помахать руками, но, конечно, Арсу такой херни никогда не было достаточно, — ну. — Баранки гну, Антон, что? — Она не твоя, — проговорился опять; да и хер с ним, назвался груздем — куда-то там полезай давай, так Антон решил. — Даже в Москве больше на твою похожа, а эта… Она семейная. Арс, бля, я не хочу лезть, ты же знаешь. Скажи, что ты врубаешься, что я пытаюсь… Она семейная. Твоей бывшей семьи, имел в виду Антон; там то ли пещера помершего холостяка теперь, то ли поминки по счастливой семейной жизни, хотел сказать Антон; там дебильная плитка, и дебильные обои, и неудобная кровать, и игрушки раскиданы по полу, и лампочки вечно перегорают, и пожрать вечно нечего, и ни единого следа проживания твоего там нет, и твоя питерская хата — как моя московская, и… Антон сказал всё это вслух в итоге, потому что Арс продолжал смотреть на него, и сложно было остановиться. Молчали долго. * Это было тупой идеей, которую Антон на следующий же день взял на себя. *** — Ты вообще понимаешь, — Арсений, остановившись ровно в центре полупустой комнаты, крутится вокруг себя. Грациозный, как сука последняя, если спросить Антона; как балерун херов. — Ты понимаешь, что происходит? Антон не хочет отвечать на этот вопрос. Он говорит: — Да. — Рад за тебя, — говорит Арсений; он очень честный всегда в такие моменты, так что Антон знает, что Арс и правда рад. И что Арс вообще не вдупляет, что происходит на самом деле. — Мы уже подписали всё, — напоминает Антон просто на всякий случай; Арсу и самому себе тоже. Они реально всё подписали, — и договоры, и соглашения, и риелтора отпустили наконец из плена слишком придирчивого Арса, и в банк в последний раз съездили, и Антону — честно — так поебать было всё это время на всё, что происходило во внешнем мире. Оксана иногда говорит ему, что они слишком привыкли скрываться; что они думают, будто невидимые теперь, и никто никогда их нигде не увидит, никто ни о чём не узнает. Она говорит это всегда с немым, но слишком понятным укором, и она, конечно, говорит не о том, увидит ли их кто-то вместе с Арсом на улице или в одном отделении Сбера, — совсем не об этом. Антону очень поебать тоже, потому что он плохой человек. И потому что Оксана права в чём-то — он реально так и думает, как она говорит. Люди видят процентов пять их жизней, и никого не ебут остальные девяносто пять; никто даже не представляет, что входит в эти девяносто пять. Антон тоже — плохо себе представлял раньше, что его жизнь может включать в себя долю от хаты в Питере. Равную долю. У Антона нет в собственности никаких других квартир, и… — Я забыл самое главное, — Арсений прерывает его задумчивость своим самым напуганным голосом, и Антон заранее ржёт: — Что? — Посудомоечная машина. И десять комплектов тарелок. По десять штук. И ещё три сотни одноразовых. — И нафига? — Ну либо ты научился мыть за собой посуду в последнее время, либо всё это нам понадобится, — Арс невинно пожимает плечами. — Разве нет? — А я думал, это потому, что ты вечно тарелками швыряешься. — Я люблю чистыми тарелками швыряться, — важно говорит Арсений. — Пора бы уже запомнить. Он… Да, любит. Антон к этому привык слишком быстро; когда-то давно он радовался, как прикольно у него складывается жизнь, — как круто складываются почти со всеми людьми отношения, — всё очень реально, никаких дешёвеньких драм, никаких дичайших скандалов и нелепых разговоров. Потом появился Арсений, и всё пошло по пизде, конечно, всё появилось — и нелепые разговоры, и битьё посуды, и необходимость врать близким людям, и много чего ещё. Антон не жалеет. Иногда думает, что да, но потом идёт и покупает вместе с Арсением Поповым квартиру в Питере; как сказал бы Поз, — Тох, не еби никому мозги, живи как живёшь. Антон, вот, живёт. Даже сам себе больше не удивляется почти. Ему нравится всё это, — нравится гораздо больше, чем обсуждать вписки с однокурсниками или цвет обоев с Ирой, — он больше не осуждает себя за это, — ему нравится получать смс-ки от Арса со ссылками на «охуительный сет-ап кухни из Икеи» или «ПОСМОТРИ КАКОЙ ДИВАН ТЫ ДАЖЕ НА НЁМ ПОМЕСТИШЬСЯ ЕСЛИ Я СГОНЮ ТЕБЯ С КРОВАТИ». Ему нравится смотреть на какую-нибудь случайную фотку и думать, что её можно было бы распечатать и повесить в рамку на стене их гостиной. Их гостиной. Их, блядь, гостиной, охуеть можно. — Так что? — Сто тарелок, — повторяет Антон. — И триста одноразовых. Понял-принял. — Какой послушный. — Лишь бы тебе нравилось, — Антон вроде бы отмахивается, но ни капли не врёт. Арс улыбается. *** — Куда. Ты. Меня. Ведёшь. — Это сюрприз, — повторяет упрямец Шастун в десятый уже раз; прекрасно знает, дурак, что Арсений на самом деле совсем не любит сюрпризы. Любит их устраивать — да, факт. Но получать самому? Нет уж; лучше всё знать заранее, быть хоть к чему-то — ко всему — готовым. Антону, конечно, похер на все эти недовольства; Арсения больше волнует уже, что Антон вообще способен в Петербурге устроить ему какой-то сюрприз, — с каких пор он знает город? С каких пор у него тут есть знакомые, которых у Арсения нет? Или дело не в знакомых? И вообще, вечер, у них дома из мебели только стол, пара кресел да матрас надувной, и… У них дома; Арсений вдруг ловит себя на этом. У них — дома. Что он делает? Зачем он это делает? — Я решил пополнить твою коллекцию пластинок. И заодно выбрать тебе проигрыватель… Или как эта хуйня называется? Они стоят в каком-то дворе; Арсений почти уверен, в каком именно, и знает, что там с другой стороны, на освещённой улице, с которой они ушли, — рестораны, и музыкальный магазин, и ещё не открывшаяся «Зара», и мебельный, и… И музыкальный магазин, стоп. — Электрофон, — на автомате напоминает Арсений, уставившись на дверь с лаконичной надписью «Служебный вход». — А? — Бэ, — радостно передразнивает Антон, шумно роется в карманах куртки, гремит какими-то ключами, склоняется над дверным замком. — Ща. Ща охуеешь. — Мы что-то украдём? Арсений любит Антона, потому что Антон даже не оборачивается, проворачивая ключ, только бросает лёгкое: — А хочешь? — Смотря где мы. — Друган тут работает… Витёк, помнишь? Не помнишь, наверное, ты его раз только видел. Ну похуй, неважно, так, ща, — Антон шарит рукой по стене, пока не находит выключатель; окей, они в подсобке. Подсобке музыкального магазина, если Арсений верно разгадал эту очень сложную загадку. — Так, допустим. — Ну и вот, — всё ещё радостно продолжает Антон; перехватив Арсения за руку, переплетает их пальцы и тянет за собой, по пути щёлкая ещё парой выключателей. — Тут днём нормально народа ходит, так что я попросил ключи. Он сказал, если чё понравится — сфоткайте или там запишите, а нам потом на нужный адрес доставят. — Нам? — переспрашивает Арсений, потому что он всё ещё не верит в то, что делает. — Нам, — повторяет Антон, на этот раз осторожно. — Домой. Это обман; глупый самообман, и опрометчивое решение, и даже не самое выгодное вложение средств, — Арсений в курсе, выслушал уже и от самого себя, и от Серого, и от Димы, и от бухгалтера, — больше ни от кого; никому другому они не рассказывали и не собираются. Арсений — не собирается, по крайней мере; это слишком личное, но Поз с Матвиенко всё равно бы узнали, а на остальные мелочи жизни Арсению в последнее время крайне похуй. Если ему хочется изобразить, что у них с Антоном есть что-то совместное, — если Антон почему-то поддерживает его в этом, — то, в конце концов, они взрослые. У них есть не только желание, но и средства; у них есть привычка скрывать большую часть того, что происходит; у них есть… Да, желание. У Арсения — охренеть какое желание. Он даже ни разу толком его не озвучил, побоявшись, что Антон пойдёт на попятную, как только осознает, насколько сильно Арсению всего этого хочется. Насколько он ёбнулся, приближаясь к исходу четвёртого десятка. Антон слегка тянет его за руку, уточняет ласково и тихо: — Ты там помер в своей голове или что? Или что. Арсений оглядывается наконец, — впитывает, сначала быстро, а потом каждую деталь, — в большом зале магазина тихо и темно, но не то чтобы ничего не видно, — окна почти панорамные, вечерний уличный свет бьётся через них неумолимо желтизной фонарей, — неровными полосами, которые будто расчерчивают зал на многие части, выделяя собой из темноты разные объекты, как призы в какой-нибудь простой игре, той, где в комнате надо найти определённые предметы. Лампа, гитара, шкаф с винилом, полки с дисками, коробка от синтезатора, плакат с Джоном Ленноном, знак лондонской подземки почему-то, кассовый аппарат, ценник от барабанных тарелок, — Арсений медленно моргает; настолько же медленно оглядывается вновь и вновь, безотчётно пытаясь впитать в себя атмосферу, которой вдруг его поразило. — Классно было бы в шокерах такие декорации, — говорит он; почти шепчет, и Антон тихо смеётся. — Ой, смотри, рояль. Антон снова тянет его за собой молча — прямо к этому самому роялю; рояль охуенный, — если спросить Арсения, ему бы минимум в театре хорошем стоять, или в музее в конце концов, — явно немолодой, дерево с разводами, позолота, большой такой, внушительный, как с картин галерейных. — Это как в бурлеск-шоу, — не может не сказать Арсений, и Антон смеётся громче: — Станцевал бы на нём? — Это вызов? — Арсений отпускает его руку, делает шаг вперёд и разворачивается, копчиком опираясь о бок рояля; Антон сокращает возникшее расстояние между ними медленно и с толком, как будто смакует его; опускает ладони на крышку по обе стороны от Арсения, смотрит внимательно. Свет неровными полосами падает ему на лицо, — серьёзное вдруг, задумчивое, не такое уже и молодое — но всё равно очень — лицо, — Антон пиздецки красивый. — Ты пиздецки красивый, — говорит Антон, как обычно угадывая любую случайную мысль; подаётся вперёд, и Арсений всем собой вытягивается ему навстречу. Это даже не бурлеск, это просто очень дешёвое, затасканное шоу, — любая сцена в псевдо чёрно-белом кино, — любая перебивка драматического фильма с малым бюджетом, — и Арсению так чертовски поебать; Антон целует его, потихоньку напирая, понемногу укладывая спиной на рояль, Арсению кажется — они сейчас изогнутся под немыслимым углом, — продавят крышку рояля, и сам рояль, и пол под ним, и всё вокруг, — Арсению кажется, Антон продавит его сейчас в очередной раз, как всегда и делает. Арсений думает: это не самое плохое, что могло бы случиться, учитывая, насколько далеко мы в этот раз зашли. Антон целует его, прижимаясь вплотную всем телом, но не касаясь руками, и Арсений дрожит, и не думает ни о чём. * В их квартире появляется и чёртов электрофон, и десяток новых пластинок, и набор одноразовой посуды, и тридцать вешалок, на которые Арсений под смех Антона развешивает каждую толстовку, уже не очень соображая, чью вообще раскладывает одежду. — Хочу телек во всю стену, — заявляет Антон, развалившись на матрасе; закладывает руки за голову. — Домашний кинотеатр. И приставку. — Хочешь — купи. — Хочу подарок, — тянет Антон беспечно, с нелепой, нарочитой игривостью, которая вечно вызывает в Арсении желание либо обнять его, либо треснуть хорошенько. — Я вот тебе пластинки подарил, и этот твой ебофон. И ноут тебе починил. Арсений закатывает глаза, хватаясь за следующую шмотку: — Лучший мужчина в моей жизни. — Стараюсь, — ржёт Антон. * Он, правда, очень старается. *** Арс уезжает на корпорат, а потом на ещё один, у Антона съёмки; следом начинаются концерты. Они оба появляются в следующий раз в питерской хате только в декабре, и Антону впервые настолько спокойно. Впервые он чувствует себя так же, как во время любой поездки в Воронеж; как будто возвращается откуда-то домой. Арс даже не говорит, что они оба себе бесконечно пиздят; Антон благодарен ему за это.