честно, мне смешно

— Зая, — говорит Арсений вкрадчиво, крепче укутываясь в найденный где-то Оксаной плед. — Котик. — Хуётик, — мрачно отзывается Антон. Последнее выступление перед карантином, но они ещё не знают об этом; Арсу просто холодно, а когда ему холодно, он любит доёбываться, но Антон не собирается потакать каждой его прихоти только потому, что Арсений может ныть бесконечно, если захочет, и таким образом слишком часто добивается своего. Антон выше этого. — Антон. Рыбка моя. — Ты ненавидишь рыбу. — В том-то и прикол, — скучным голосом подсказывает Поз, и Арс машет на него рукой, согнув пальцы на манер когтей, дурак: — Дим! Ну это как объяснить шутку, зачем ты? Теперь никакого двойного дна, никакой метафоры. — Сам ты дно, — категорично заявляет Антон. — И ни в какую табачку я за твоими недо-самокрутками не потащусь. — В этом городе вообще курят один кэмел, стопудово. — Дим! Антон, ну я же не могу просить Оксану сейчас сгонять за сигами, — Арс возмущённо фыркает, очень смешно. — Нехорошо. Правда — смешно, Антон ржёт до тех пор, пока Арс не принимается методично стучать кулаком ему в плечо; Антон безуспешно вдруг пытается сосчитать, сколько лет они уже знакомы. Сколько уже лет подряд Арсений кажется ему таким невыносимо смешным в самом лучшем смысле этого слова. Задачка по блядской математике: возможно ли когда-нибудь перестать сыпаться с каждого арсовского звука, и если да, то через сколько недель, месяцев и лет этот день настанет? Дети, посчитайте. Шастун, садись, два. — Ты некрасивый, когда ноешь, — неискренне и невпопад отвечает Антон; Арс точно не обижается и не верит, но за сердце хватается послушно и без пауз: — Зачем пиздишь?! Плед спадает с плеча Арсения; кулак — раскрывается на плече Антона, пальцы невесомо касаются шеи. Антон хочет бросить Иру, кинуть Камеди Клаб Продакшн, подтянуть разговорный инглиш и уебать в Штаты. Там они с Арсом будут шариться по местным импров-клубам, станут успешными — они же не Незлоб — и поженятся в Вегасе, потому что это тупорыло, банально и прикольно. Арс будет подбирать им парные костюмы на каждый блядский ЛГБТ-парад, — это как парад планет, будет говорить он, все геи выстраиваются в одну линию, представляешь, — а Антон будет надевать свой и не притворяться даже для вида, что ему нахер не нравятся никакие костюмы. Пацаны все обидятся, но поймут; Стас легко сможет вести «Команды» и сам, если откажется Поз, — а если откажутся все, то нахрена ещё на канале нужен Паша, — Серый давно уже мечтает ездить по миру триста шестьдесят дней, а работать остальные пять, — Белый напишет про них стендап и приедет читать его в Бруклин. Питерскую хату они будут сдавать — кому-то своему, по-любому, — в первый же месяц в Штатах проедутся по шестьдесят шестой трассе, — а ещё месяцев через пять Дудь, ну без вариантов, поедет брать у них двухчасовое интервью вместо медальки за стальные яйца. У Антона дохуя безграничное воображение и нихуя не безграничные возможности; он не сделает ничего из этого, он не скажет никому об этом — никогда и никогда соответственно. — Вот теперь скажи, что я красивый, — требует Арс вместо того, чтобы отвлечься от зависшего хмурого Антона на трёп с Позом. — Ты красивый, — хором вместе с Антоном подыгрывает едва вернувшийся Матвиенко. — Хорош на себя дрочить средь бела дня. — Не могу, — весело вздыхает Арс, взгляд у него мрачнеет. — Слишком сильно себя люблю. Антону хочется схватиться за сердце: зачем пиздишь?! *** Антон, ну, не то чтобы даже и опоздал. Несколько недель взаперти в Москве — в кои-то веки не потому, что надо скрываться, или сниматься, или оправдываться; оправдания за него придумала природа, — или китайцы, Арсений полушутливо настаивает на безумных китайских учёных, — а Собянин поддержал, и Арсению было совершенно нечего противопоставить. Он мог бы сказать: а вот я бы!.. Я бы, ради тебя! Но Антон сказал бы: Арс, ну не дури? Арс, не ради меня, а ради себя, кого ты обманываешь. Арс, мы же оба знаем… Они оба знают. Мир, в котором Арсений — ради Антона, ну конечно же — цепляет на себя защитный костюм с противогазом и мчится в Москву, расталкивая перед собой проводников и Росгвардию, существует только в чьих-то чужих мечтах; в реальности Арсений проторчал карантин в одиноком Питере, — где опасность вируса предпочли в основном игнорировать, — а Антон — в неодинокой перекрытой наглухо Москве. В основном. А теперь ограничений меньше, и Антон здесь, и они пару последних недель толком даже не переписывались, и расстояние между ними вдруг кажется Арсению всё больше, больше, больше. Есть дистанция социальная, а есть психологическая; Арсений пытается сократить одну, но никак не может вторую, потому что по Антону — после недель Москвы — нихрена не понять, о чём тот думает. Арсения раздражает это — ужасно. — А пожрать есть чё? — Да когда у нас было, — пожимает плечами Арсений, открывает уже приложение. — Закажем? — поднимает голову, когда Антон молчит чуть дольше нужного. — Мне нравится, когда ты говоришь «у нас». — Мне тоже, — Арсений опять пожимает плечами; ему нравится говорить «у нас» и не нравится, что всё сейчас немного нелепо, как впервые, но хуже. Как первая школьная влюблённость — но только не первая, и они не школьники, и Арсений совсем разучился в сравнения. — Пиццу, — определяется Антон раньше заданного вопроса. — Большую, ну помнишь, ту… — Уже, — кивает Арсений, встряхивает рукой с телефоном. — И поке. Который ты не сожрёшь, а завтра он будет холодный такой, противный… — М-м-м. — И филадельфию. Да? — Да. А вина нажрёмся? — Да. Арсению нравится, что у них — «у нас» — Антон пьёт хорошее вино; что он нигде его больше не пьёт, говорит: я в нём не шарю, а больше никто не умеет выбирать, кроме тебя, Арс, — и это неправда, конечно, Арсений-то в основном притворяется сомелье-недоучкой, а у Антона за последние лет семь обалдеть как развился вкус. Арсению не нравится, что их квартира столько времени пустовала; надо было заранее вызвать клинера, хотя бы протереть накопившуюся пыль, но что уж теперь. — Теплее стало, — говорит Антон; Арсений слегка хмурится молчаливым «так лето же», и Антон улыбается, чёртов телепат, одной этой улыбкой потихоньку возвращая дар телепатии и Арсению: — Да я не про это. * В первую ночь после приезда Антона Арсению даже не стыдно заснуть сразу, — через минуту после того, как они ложатся в кровать, — Антон медлит, прежде чем обнять его, но прижимает в итоге так крепко, что Арсений, в целом, всерьёз планирует во сне задохнуться. Ему не стыдно, засыпая, думать: не самый худший был бы исход. * В первые съёмки Арсению не стыдно, сидя в кресле жюри в ожидании начала мотора, думать: как будто бы устаканивается. Как будто бы — вот так — можно жить. Антон светит с угла сцены нервной, ненастоящей улыбкой, по левую руку от Арсения сидит Старовойтов, по правую — рассаживается массовка; за спиной у Арсения несколько не самых удачных киноролей, ещё несколько — маячат прямиком перед ним; в его карьерных планах на ближайшее и не очень будущее нет ничего такого, что подняло бы его на уровень выше, — как минимум на тот уровень, где Стас посчитал бы его появление на канале Антона достаточно кликбейтным для широкой — широкой, Арсений, а не как обычно — аудитории; он уже не жалеет, что «И тут произошло» превратилось в «Что было дальше» и к Урганту снова попал не он. Всё это больше не кажется Арсению давящим, безнадёжным, потерявшим всякий вообще нахрен смысл. Он думает об этом, специально сам для себя формулирует мысль, записывает даже в заметки, в спешке не попадая по нужным буквам, чтобы не растерять суть — хочется рассказать Антону после съёмок, потому что Антон переживает за него годами; Арсений знает это, помнит об этом, даже когда ему кажется, что Антон вообще ни за что не переживает. Хочется рассказать: я — всё. Я не смирился, не сдался, но я успокоился; тот чувак, которому удалось раньше меня продать дьяволу душу и поиметь с телека всё возможное, больше не носит в моей голове твоё лицо; я с этой дичью завязал, я наконец завязал, Антон. Арсений дописывает заметку, копирует весь текст в их с Шастом диалог в телеге, отправляет, потому что съёмки только начинаются, а сил терпеть нет, ему кажется это несоизмеримо важным, «Команды» ещё сто раз будут записываться, хорошие озарения приходят не сто раз за жизнь. Антон на краю сцены тянет руку в карман штанов, бросает непонимающий взгляд на экран, ещё более непонимающий — на Арсения; задумчиво жуёт нижнюю губу, по ней хочется провести пальцем, но Арсений не Флэш и не карьерный убийца. Антон читает — долго; улыбается — долго, не поднимая глаз. *** — Так не будет всегда, — напоминает Поз, на которого всегда можно положиться, если слишком завис где-то в розовых инфантильных облачках. — Ты ж не Элтон Джон, из тебя никакой Элтон Джон, Антох. Антон в той точке, где у него слишком всё хорошо; ему нужен Дима, чтобы напомнить, где тут — как говорит Дима же — системная ошибка. — А чё это, — спорит он, размахивая бутылкой вискаря. — А щас спою! — Ага. Серьёзно, ты спросил, что я думаю, я вот тебе говорю, что я думаю. Антон никого не бросит, ничего не кинет и никуда не уебёт; теперь — в середине нового съёмочного пула — кажется, что ему это и не нужно. Потому что костюмы и декорации — мишура, но пацаны рядом с ним — вообще вот совсем нет; Арсений рядом с ним, на сцене и вне, живее всех живых; Антон пялится на него во время «Без чувств», и Дима с Серым справа кажутся уместной деталью, и ничто внешнее не мешает, и даже блядский скотч у Арсения на губах почему-то не отвлекает от главного ощущения: Антону — как раньше, как тогда, как в первую радостную улыбку Стаса и недоверчивую — Арсения; как в первое «у нас чё, получается?»; как в годы, когда он ещё бывал инфантильным по-настоящему, а не из страха и по привычке. Как раньше — только лучше, потому что ничего не бывает как раньше, Арс постоянно это твердит, и Антону кажется наконец, что он согласен. — Поз, ну всё же складывается. — Как карточный домик, — усмехается Поз. — Пальцем потом ткнёшь — пуф! И всё, нет его. — Да похуй? — Ты сам спросил, я бы молчал. Антон вздыхает: — Знаю, — и перестаёт слушать.