честно, мне смешно

Арсений под Новый год любит не «Иронию судьбы» пересматривать, а «О чём ещё говорят мужчины» — фильм-то тоже новогодний, и Арсений любит до сих пор иногда представлять, что судьба его сложилась вот как-нибудь так же: четверо знакомых лет двадцать пять друзей, — дружба крепкая, как у мушкетёров, — собственный театр, собственные фильмы, ремейки ещё, успех, красота, Би-2 и «Несчастный случай» в лучших друзьях. У Арсения в итоге — свои мушкетёры, другие, и никакого больше театра, да и сам он — даже не Виторган, а всего-то Попов, ему ни Собчак не светит (нахер она нужна, сказал бы Антон), ни экранные мутки с Гришаевой (а она нахер, спросил бы Антон), ни узнавание по фамилии (тебя узнают по фамилии, сказал бы Антон). Ни таланта достаточного (тут неизвестно, что Антон бы сказал, и Арсению даже представлять не хочется, мало ли). Фильм всё равно пересматривает; думает: они с Антоном оба — как герой Лёши Бараца. Только Антон всё-таки больше. Ну, тот, которому и с женой хорошо, и с другой какой-то Катей, и стыдно ему только от того, что на самом деле не стыдно, «я чувствую вину за то, что я не чувствую вину, простая вещь». Только Антону и не стыдно вообще, пожалуй, либо Арсений не замечал — ага, за столько-то лет. В фильме «Квартет И» советует совесть не слушать, а иногда нахер посылать, но жизнь не так немного работает: во-первых, в фильме у них там совесть — это Лев Толстой, а он мудак был, а не нравственный ориентир, это Арсений вроде бы помнит. А во-вторых, совесть они оба не слушают не «иногда», а примерно всё время, наверное. Иначе бы… — Резиденция Арсения Попова слушает, — бодро рапортует Арсений, принимая вызов и сразу переключая на громкую; Антон фыркает: — Привет. — Ты похож на Бараца, — говорит ему Арсений остатком последней мысли. Антон молчит секунду, а потом ржёт так сильно, что у Арсения шансов не остаётся не засмеяться тоже; ну, ещё бы, менее похожих людей трудно было бы найти. — А ты на Виторгана, Арс. — Или на Полицеймако. — Одна херня. Мы внизу уже стоим, Серый играет в водителя. Спускаешься? *** Вообще, арсеньевский лирический герой — это, скорее, персонаж Камиля. Который ни черта сам не знает, чего от жизни хочет, и вот, очнулся — а он не просто мужик средних лет, а в целом средненький, и жизнь у него средненькая (дебил ты, а не средненький, сказал бы Антон). Только тот, из фильма, — слился, встретив великую любовь или типа того, — и любил сильно, и ненавидел сильно, и мирился сильно, и сам себя боялся, когда с ней был, — не знал, чего от себя ожидать. Поэтому остался с женой, там предсказуемо всё, безопасно — и без эмоций. Арсений, вот, так не смог. До сих пор пожинает плоды; но — не смог. Ну — не смог. Его только это и успокаивает иногда: что между понятным и непонятным — привычным и устрашающим — он всегда выберет последнее, а иначе жизнь останется средненькой, и он в ней — в целом — такой же, и кому это нужно? Кто его тогда — вообще? Кто — с ним? Нахрена он тогда кому-то? — Тебе так идёт, — говорит Антон; они после концерта, Оксана летает по гримёрке с подарками от фанаток, Арсений ёжится в куртке не по погоде, и Антон протягивает ему свой шарф. Жест широкий — Шаст мёрзнет всегда, и лишней одеждой охотно делится разве что летом обычно. — Что идёт? — Ну, — Антон выделывает непонятный жест запястьем, то ли фигуру Арсения в пространстве пытается очертить, то ли — Вингардиум Левиоса, рассечь воздух и взмахнуть. — Вот так. — Как? Арсений смотрит на него терпеливо, даже не собирается помогать; Антон любит притворяться, что во рту каша, и та манная, но мысли свои он выражает вообще-то прекрасно, когда сам хочет. Шаст сдаётся, конечно: — Как в туровых концертах, или как… Как дома. В смысле, на съёмки тебя гримёрши прилизывают, да всех нас, всё красиво, заебись, как на обложку снимают, — это да, только не снимают их никогда на обложки. — А тут их нет, и нас на сцене выжимают, и ты, — он делает ещё шаг вперёд, как-то неловко совсем, ласково поправляет Арсению волосы, и Арсений плавится в своей любви и в своей банальности. — Ну вот, растрёпанный, например. Без грима? Я хуй знает, как сказать, Арс, ты красивый. — Так и говори, — он улыбается, что уж теперь поделать; жизнь не средненькая, когда Антон так говорит, и даже не серенькая. Антон улыбается тоже, спокойный, как будто и не было ему неловко: — Так и говорю. Димка кашляет — слишком громко, чтобы это было случайностью; Арсений даже не вздрагивает, а Антон — даже не отворачивается. *** А может, герой Арсения — это на самом деле героиня, вот та Катя — или Настя? — из фильма, любовница Бараца, которая была классная, и терпеливая, и говорила ему только что-то типа — не звони мне, когда пьяный, а то ты в любви жене признаёшься. Которая говорила что-то типа — ты, когда уходишь, у тебя жизнь продолжается, а у меня заканчивается. Это не так, конечно, и ничего у Арсения не заканчивается, конечно, потому что жизнью Антона он не живёт, конечно. Он и в ней-то — не особо живёт; а прямо его жизнью — может, и хотел бы иногда, чтобы широкая любовь широкой аудитории, и тридцати ещё нет, и перспективы, и всё легко-легко, как будто Арсению на руках пройтись тяжелее, чем Антону — вверх по карьерной лестнице; Шаст в дело своей жизни влетел раньше, чем успел разок ради приличия в офисе поработать или случайно жениться, и ему проще, чем им всем. Хотя не то чтобы это прямо правда; но Арсений иногда так думает, и никто ему не может запретить так думать, и он классный (не всегда), и терпеливый (совсем редко), и сдержаться не может, когда Шаст пьяный звонит. У Арсения, всё-таки, другая проблема: он за годы так и не понял, где линию провести, а раз он сам не понял — то Шастуну откуда её понять? Так и не понял: вот нормально ему, если по пьяни, — а если на трезвую, средь бела дня, в каморке не за актовым залом, но в офисе Камеди? — а если Антон о планах на будущее, которые им Ира придумала, говорит? — а если не говорит? — а если Антон зовёт выпить кофе? — а если Антон зовёт на корпорат, потому что заказчикам похуй, кто второй, хотят Шаста, а Шасту стрёмно? — а если Антон на блядский «Спорный уикенд» зовёт с чужими людьми, чужими друзьями и чужим собой? Что нормально Арсению, а что — нет? Линия-то где, которая двойная сплошная? У него вечно выходит скорее пунктирная, да и та — карандашом, и Арсений — все мужики средних лет из всех фильмов про мужиков средних лет, а ещё — маленькая истеричка, и ему хочется, и не хочется, и можется, и не можется, и так уже лет семь последних (а раньше вообще жесть была в твоей башке, у-у-у, сказал бы Антон), и иногда Арсений плюёт просто. Ведётся на шастовское бесхитростное «у нас же хорошо всё», кивает на шастовское бесхитростное «у нас же всё хорошо?». На регулярное — юбилейное вроде бы — приглашение на «Спорный» соглашается наконец, как только слышит, что Иры, возможно, не будет; Арсений хочет нажраться, и чтобы чужие люди были его людьми, чужие друзья — его друзьями. Чтобы Антон был — как будто бы прямо его, все эти дурацкие выходные. Чтобы Антон был хмурый, и невыспавшийся на зарядке, и бухой на конкурсах, и костюм носил дурацкий, и чтобы смеялся над шутками остальных тише, чем над шутками Арсения. Чтобы Арсению Воронеж опять почему-то понравился; чтобы Антон ему опять почему-то понравился, как впервые, Арсений мечтает постоянно, чтобы любой опыт был первым, потому что опыт, может, и не пропьёшь, а вот первое впечатление — не перебьёшь ничем, и Арсений обожает всё первое. Кроме, может, первого секса, сложно придумать что-то более неловкое даже десятилетия спустя; но ведь всё остальное: первая услышанная песня, первый снег, первая роль в театре, первая похвала, первая удачная импровизация, первые заработанные любимым делом деньги, первая дорогая шмотка, первый поход в кино. Ведь всё в Антоне: первая его улыбка в адрес Арсения, первая попытка друг друга рассмешить, первая неприязнь и первая приязнь (ха-ха, сказал бы Антон), первый поцелуй, первый секс, первый подарок, первая совместная импровизация, первая совместная ссора, первая совместная покупка. Арсений пережил бы это всё ещё раз заново, многое бы за это отдал (но нахрена, спросил бы Антон). Ему иногда кажется, что дальше не будет лучше; скорее, наоборот. — Ты спишь когда-нибудь, — хрипло бормочет Шаст, недовольный в своём полусне; они вернулись со «Спорного» вчера только, ночуют у Серёги, а Серёга слился куда-то, Арсению давно уже немного похуй на его дела и не так давно он почти перестал чувствовать себя из-за этого неудобно. — Сколько ща?.. — Три часа, — зевает Арсений; уснуть и правда не может. — Ночи. — Да понял, — Антон подбирается к нему, вплотную на огромной абсолютно блядской серёгиной кровати, тычется носом в шею, руку перекидывает поперёк грудной клетки тяжёлым — лёгким — грузом. — Спи, а. Заебал не спать. Арсений ухмыляется в темноту комнаты; Антон едва заметно прикусывает ему плечо, как будто чувствует. — Шаст, ну, а волшебное слово? — Пожалуйста, — послушно бубнит Антон в то же плечо, — спи, а, заебал не спать. А потом, ой, бля, ой, Антон, у меня синячищи такие синющие. Прям на мешках под глазами, прям сверху синячищи, ой, Антон, я умираю. Мне не помогают, — издёвку сбивает мощный зевок, да и не издёвка это вовсе, Арсения не обманешь; голос у Антона мягкий даже в своей хрипотце, добрый даже в своей сути, — ни мой мелатонин в таблетках, ни твой член в жопе. Бла-бла. А сам тупо в потолок пялишься, — он на кота каждый раз похож, когда такой, если бы коты умели ворчать; примолкает, ёрзает, носом трётся о ключицу, к себе прижимает ближе, и если бы Арсений не умел думать, то счастливо спал бы уже целую вечность. — Ну чего ты? Антон прав; Арсений слишком много смотрит фильмы и по сторонам, слишком мало спит, и Антон прав, но он ворчит, и похож на кота, и сейчас правда три часа ночи. Так что это немножко смешно. — Это не волшебное слово, а целый волшебный монолог. — Авада Кедавра, блядь, — стонет Шаст. — Круцио, ёпта. Арсений, пытаясь не смеяться вслух и громко, целует его в макушку: — Хочешь меня убить и пытать? — Можно… Можно сначала ещё усыпить. Хоть поспишь. — Ты заботливый, — замечает Арсений всё ещё весело, Антон, как всегда, кроет его карты козырями: — Я люблю тебя, — кроет козырями вот так, естественно и спросонья, посреди своей жизни, где-то в чужой квартире, не задумываясь и не думая, и никакой он не герой Бараца, и вообще никакой не герой, потому что про жизнь Арсения никто никогда сценариев не напишет. А таких, как Антон, персонажей — никто не придумал ещё, и вряд ли когда-то придумает. — Тогда сплю, — соглашается Арсений; поверх козырного туза ему кинуть нечего. Антон на ощупь тянет к себе его руку, смазанно целует — прямо в ладонь. — Тогда спи.