честно, мне смешно

Антон к психологу не ходит до сих пор только потому, что миру не до конца доверяет. Ну, миру — в лице специалистов в чём угодно, сотрудников чего угодно, подчинённых кого угодно. Чем популярнее становишься, тем быстрее сужается круг доверенных лиц, от которых подставы не жди никакой; Антон сам, типа как циркуль, свой этот круг каждый раз вырисовывает всё меньше, меньше, меньше. Внутри фигуры остаются в итоге четверо. Те, кому Антон — легко, вот прям завсегда, вот прям всё. По-разному, конечно. Поз к пиздежу по душам часто сам и располагает, а даже если нет — всегда слушает и знает, что и как сказать, делится в ответ; Серёженька делает вид, что терпеть его откровения не может, и своих никогда не предоставляет, но в итоге он — могила, рыба, камень, чё там ещё бывает немое, и взгляд у него на проблемы Антона всегда свежий, пусть и укоризненный; Макару не доверять в принципе невозможно. Арсений — это Арсений. Хули тут ещё. Воли в этом списке нет, хотя Антону иногда хотелось бы, чтобы был, — по-детски как-то, мечтой того пацана, что пялился по вечерам на старые декорации Камеди в экране старого телека, — но Антон не знает до сих пор, есть ли у Паши привычка рассказывать всё жене, и проверять он не хочет; к Ляйсан у него доверия нет. Стаса в списке нет — примерно по тем же причинам, только о его привычках Антон знает наверняка; похуй, впрочем, потому что у Стаса глаза велики, он и без рассказов вечно почти всё — почти-почти всё — просекает правильно, и Арсений как-то сказал, что лучше в таком состоянии Стаса и оставлять. Меньше знаешь, мол, крепче спишь, и всякое такое. Арсений как-то сказал, а Антон — согласился малодушно, и на этом закончили. Всё, нет больше никого, и не то чтобы Антон постоянно кому-то ныл или посвящал в свою жизнь, личную-хуичную. Пытался когда-то, в последнее время бросил; ощущение, что он всех заебал уже, сам себя заебал. Ему бы к психологу, он задумывается иногда. Но не пойдёт. Врачебная тайна, клятва Гиппократа — ну явный же миф ебучий, всем похуй; психологи — вне круга, нарисованного Антоном-циркулем, а любые люди вне круга имеют тупое свойство пиздеть — не тем, не о том, не вовремя. Да и нет у него проблем. Нет у него, блядь, проблем, заебался только — очень сильно, очень-очень сильно, очень-очень-очень-очень… — Тебе бы к психтеру, — таким тупым, якобы сострадальческим тоном заявляет Матвиенко. Последние пять минут он слушал пиздострадания Антона о том, как тяжело в этом мире жить. — Или потрахаться. — Я трахаюсь. Серый вообще в лице не меняется, плечами жмёт, деловито отмахивается от дыма антоновской сигареты: — Больше трахайся. — Он много трахается, — Антон и не слышал даже, как дверь за ними открылась; забоялся бы, что контакт потерял и с миром, и с Арсением, но у того есть суперспособность бесшумно ходить. — Дохера. Норму перевыполняет, я тебе так скажу, Серёнь, раза в два. Ну блядь. — Не начинай, — автоматически отбрыкивается Антон; вот ему этого, что ли, не хватало только. У Арса есть такое, то ли дар, то ли блядское проклятие: возникает он редко, Антон на его месте высказывался бы чаще, чем и занимается иногда, только поводы несоизмеримы, конечно. Редко, но, сука, метко. Арсений так и замирает, как вышел, у Антона за спиной вплотную почти, в двух шагах от выхода из офиса; поздно уже, кроме них тут никого, но Антон всё равно по привычке удивляется, когда Арс настырно лезет холоднющими ладонями ему под куртку и толстовку сразу, пальцы смыкает на животе, подбородок кладёт на плечо. Антон не понимает никогда, в какие конкретно моменты на Арса такое вдруг находит — решительность, беззаботность, ласковость, чё там ещё, — слабоумие, блядь, мало ли кто тут вокруг ходит. — Бля, пройти дайте, — Поз пыхтит что-то недовольное, но в итоге Антона с Арсением просто обходит, закуривает уже возле быстро печатающего что-то Серёжи. — А, Тох, ты сегодня к себе. — Чё? Почему это? — вообще-то, не собирался. У Антона планы были: нажраться, поехать в их с Арсом полупустую старую съёмную, пожрать, потрахаться, порядок любой. Арсения он в них не посвятил ещё, не успел, но и не Диме ж решать. — Так он на тебя злится, — Дима смотрит непонимающе, на Арсения за его плечом бросает такой же взгляд. — Я и подумал. Арсений молчит, руки сжимает посильнее, так, что Антон прям чувствует, мычит что-то нейтральное под ухом. — Да ясен хер, — Серый отвлекается от телефона на пару секунд всего, деловая такая колбаса. — Прально подумал. — Вы охуели?.. — Антон вообще не вдупляет; но это двойной удар, и он пытается вспомнить, хотя Арс обнимает его, прижимается, и не похоже вообще, что злится. Антон, правда, лица его не видит, вообще в глаза после планёрки предтуровой не смотрел, ну и что? Ну и что. Так. И что? Они обсуждали тур, и графики, и Поз нудел насчёт Катиной глубокой беременности, и Оксана пыталась убедить их в необходимости выходных, и Антон вспомнил что-то насчёт планов Иры — вот забыл уже, кстати, куда-то она там собиралась, хотела, чтоб вдвоём поехали, а это теперь с туром накладывается. И они решали, и не решили ничего, кроме того, что Антону бы в отпуск, реально, а то заебался, и что-нибудь придумаем, и Ире привет, Оксана к ним на днях в гости. Ну блядь. — Ну блядь. — О, гляди, — падла Серый ржёт, тычет Поза локтём в бок. — Доходит до жирафа. — Вы, блядь, бабки две сплетницы, — морщится Антон; Арсений вздыхает ему в ухо, грустно так. Антон не знает, любит он эту хуйню, ненавидит или просто боится; в его нарисованном круге все, кроме Макара, держатся не только потому, что пиздеть не будут, и не только потому, что вечно бок о бок и не скроешь ничего. А ещё потому, что — реально — не скроешь ничего. Вообще, совсем. Побочный эффект абсолютной сыгранности; их с Арсом когда-то об этом бухие «Быдло» предупреждали, типа, пацаны, это охуенно, лучшее в жизни, лучше семьи, только вы скоро посрать сходить не сможете так, чтоб остальные не узнали. Скрыть не сможете нихуя, ну может вам так покажется, но в самой сути — всё друг про друга будете понимать, врубаете, и это не всегда хорошо, это — у тебя ничего твоего, всё общее. Смирняга говорил, что ему всё нравится; личного пространства хочется иногда, так что они с Бандерасом параллельно давно уже чё-то своё отдельное мутят, а только — хрен. Полгода можно не видеться, а эта сука — кавычки закрываются — по лишней точке в смс-ке, блядь, понимает, если чё-то стряслось. У них тут та же история; наверное, ещё одна причина, почему Антону бы к психиатру, это ж не прям нормальная тема. Даже ему уже под тридцатник. Ему бы побольше своего и поменьше общественного; побольше контакта и поменьше «Контактов». Ему бы в отпуск, только не с Ирой, и перестать пиздеть, даже Ире. И про неё — тоже, на общих планёрках, раз у Арса до сих пор такие проблемы. Ой, бля, а с чего ж им не быть? Ой, бля. — Загнался, — шепчет Арс, как по заказу, выдыхает смешливое: — Собака. Поз с Серым ржут, то ли над ними, то ли над ним, то ли о чём-то уже своём; Антон загоняется окончательно. — В смысле. — На сене. Собака на сене, — Арс тянет почти с удовольствием, повторяет с нажимом, до Антона доходит с секундной задержкой: — На Сене. Ты. Ржёт, не клоун даже, а шут придворный, ну или минимум Пьеро — Антон знает, что смех невесёлый. — В смысле, — бурчит он, хотя понимает уже всё. Арс подсказывает всё равно: — Со мной. И сам не ам, и другому не дам. Хотя, подожди, «ам» ты делаешь, конечно, прилично, но если расширить метафору… Не, вот теперь — окончательно. На Диму с Серёжей уже похуй; он вздыхает: — Злишься? — Сказал бы «нет», но у нас тут два локатора, — Арсений резко отступает, встаёт рядом, Антона холодом обдаёт почти иррационально. — Полиция правды. — Не злись, — Антон сам не знает, требует или просит; всегда у него эта хуйня. Арсения он обычно просит не злиться, или не париться, или не кончать раньше него; Иру — немного потерпеть хуй знает чего или до чего; Стаса — не пихать по три съёмки в один день и не звать больше Соболя в эфиры; Поза — не умничать; Макара — не обижаться. Только с Арсом прокатывает — требовать. Потому что Ирка его за требования нахуй пошлёт наконец, — и ему хотелось бы, — и будет права, но Антон всё-таки собака; Стас просто не особо послушает; Поз скажет, что такое невозможно; Макар и не держит никогда зла всерьёз. Арс — слушает, не посылает всерьёз. И с ним всё возможно. Даже друг на друга не злиться — сложно, но возможно тоже; Антону так хочется, как раньше, не следить за словами, и чтобы всё было просто. Пожалуйста, думает он, почти молит внутри и не говорит; пожалуйста, не злись, не выёбывайся, не давай повода Позу с Серым понять что-то раньше меня. Давай только мне. Понять — и вообще. Сделай мне, чтобы было просто. Молиться некому, это так, хуйня, абстрактные вибрации в космос, Антона ужасно всё заебало; ему уже похуй, что там с великими планами, можно оставить в них только «нажраться», потому что с утра никуда не надо. Иру предупредить, что заночует у Димы. Заночевать — ну, вот хоть и у Димы. С бутылкой в обнимку; Белый говорит, что, если с бутылкой в обнимку, то либо тебе шестнадцать, либо скоро кризис среднего возраста, и Антону рано ещё в кризис, но он как будто бы уже где-то в нём. — У-у-у, — тянет вдруг Арсений; смотрел на него всё это время, понимает вдруг Антон, смотрел и не отворачивался. — Мда. А я думал, это у меня в голове статус «всё сложно». С каких пор телепатом заделался? Это Антон хочет спросить; в последний момент себя обрывает, молча возвращает взгляд. Глаза в глаза, и, наверное, получается жалостливо. Или заёбанно, в любом случае правда; Антон в последнее время хочет заистерить, ничего не решать и на ручки, — Диман бы пошутил, что его Арсений покусал, и, — Арсений его кусает регулярно, тоже тот ещё пёс, но на самом деле это хуйня, это не про него совсем. Арсений — Антон уверен — решать в своей жизни хочет вообще всё. В том и кайф: когда Антон то ли просит, то ли требует, и Арс идёт глобально или в моменте на поводу. Как будто Антон — единственный теперь, кто может ломать его систему. Поз говорил и не раз: это плохо, Тош. Это прям хуёво, так не надо. Антон знает, что хуёво, и что не надо. Но мысли из башки не выгонишь, чувства себе не запретишь, он в курсе, пытался; к психологу не пойдёшь тоже, хоть Серый настаивает всё чаще, что пора. Остаётся вертеться в своём кругу и говорить самому себе, что и так — норм. Что и так — понимают, принимают, ничего в нём внешнему миру не выдадут. Что у всех — особенно у Арсения — бесконечный запас терпения, ха-ха, сука, рифма. Антон смотрит жалостливо и заёбанно, максимально, как может, и Арсений кивает, сам себе и ему: — Я меньше злюсь, когда выпью, помнишь? Антон выдыхает; вздрагивает обратно из своей усталости в реальность, Дима с Серым успели свалить, он не понял даже, когда. Арс притирается вплотную, пальцами цепляется за его карман куртки, приподнимается, целует в висок — пару секунд всего, но Антону хватает, чтобы прикрыть глаза. Перезагрузка.