oblivion

      Чонгук домой даже не заходит — залетает, громко хлопая дверью, тем самым привлекая внимание домочадцев. Об их мнении он в последнюю очередь думает, старается в глубине подавить вопли и рев своего зверя, что до девичьего аромата за день успел изголодаться. Теперь он вполне понимает, что было прошлой ночью, ведь состояние — практически то же самое, если не хуже. Температура тела словно по шкале бьет максимально, а полный оттого беспорядок в голове не помогает сосредоточиться на самых важных в его жизни вопросах.       Собрание.       Он запирает дверь в собственную комнату, когда на высокой скорости в нее заходит. Прижимается спиной к темному дереву и часто дышит, прикрыв дрожащие веки, что словно свинцом налились и не открываются. Чонгук скатывается по деревянной поверхности вниз к полу, оседает расслабленно и запускает пятерню в волосы, оттягивая несильно. Усмехается, чувствуя, что вот-вот его самообладание начнет трещать по швам, разорвется через считанные секунды и ударной волной сметет на своем пути все не оставляя ничего в близи себя абсолютно. Его нутро словно плавится в языках геенны огненной, превращается в прах и из него возрождается. Возрождается болезненно, собирая пыль перетертых давно костей воедино, чтобы снова поставить тело на ноги и учить жизни. Именно таким способом, болезненным и весьма эффективным — Чонгук знает.       Чон раскрывает с трудом глаза и встает, возвращает на лицо маску безразличия к окружающему и втягивает воздух через нос. Пару шагов к шкафу с одеждой делает и все же нерешительно оглядывается по сторонам, сам не зная, что хочет обнаружить. На столике у стены стоит керамическая ваза, которую Чонгук тут же сжимает в руке и запускает в противоположную стену. Внутренние душевные терзания и недомогание это понемногу снимает, и он пускается в раж — глаза загораются безумным блеском. Переворачивает этот же стеклянный столик, разбивает его вдребезги, раскидывая по всей комнате разного размера осколки. Чон сметает яростно с комода все вещи и рамки с семейными фотографиями, опрокидывает деревянную громадину и ногой с силой двигает в сторону, отчего он с кроватью сталкивается и сдвигает ее.       В комнате полный хаос и разгром, осколки стекла отражают солнечные блики из окна на стену, играя при каждом движении. Он дышит тяжело и ничего не видит перед собой, звериные глаза и оскал уже ничего не скрывает — Чонгук теряет голову окончательно. Срывает с постели белье, потрошит в полном безумии подушки и смеется, швыряя ту прямо в панорамное окно. Чувствует разливающееся по венам тепло, оттого что смог сорвать свою злость и ярость даже на собственной комнате, которая сейчас, в свете багровых лучей заходящего солнца, больше походит на палату в психбольнице. Нет ничего, чего бы этим днем не коснулась его рука, и что не пострадало бы вовсе.       Он с шумом падает на пол и улыбается как-то ребячески, совершенно расслабляется, и его внутренняя животная сущность отходит на второй план, уступая место человечности. Чонгуку хорошо. В этом беспорядке он чувствует себя как никогда комфортно и спокойно. Наблюдает за тем, как перья из подушек медленно оседают на пол, попадая ему на лицо и заставляя улыбаться. Багровеющее солнце купает в своих лучах всю комнату, отражается в черных чонгуковых глазах и ничуть не слепит — греет и заставляет за долгое время почувствовать внутренний покой. — Сука, — он усмехается, снова вспоминает запах своего ангела из преисподней и прикрывает глаза, облегченно выдыхая. — Господин Чон, — в комнату заглядывает один из прислуги дома, заставляя низким басом обратить снимание на себя. — Вы… У вас все в порядке? — мужчина обеспокоенно оглядывает обстановку в комнате, а точнее — то, что от нее осталось. — Ты что-то хотел, Рен? — Чонгук беззаботно потягивается на полу, лежа в куче перьев, и смотрит на слугу. — Глава попросил напомнить, что через час начнется заседание Совета, и… — Я помню, — теперь он отрезает кротко и холодно, поднимаясь с пола. — Скажи отцу, что я скоро выезжаю, — Чон подходит к зеркалу, чуть улыбается уголками губ при виде собственного отражения и стряхивает с головы белые перья.       Ранее уложенные аккуратно черные волосы совсем растрепались, заставляя Чонгука безуспешно пытаться причесать их ровно, но бесполезно. Он переодевает лишь рубашку с белой на темно-бордовую, и также не надевает галстук. Никогда не любил их, в отличие от остальных братьев, что затягивают их на шее при любой удобной возможности. В завершение накидывает на подтянутый торс черный пиджак и напоследок глядит в зеркало. Чон на своем бугатти добирается до здания министерства быстрее, чем мог подумать. До начала остается еще минут двадцать, которые помогают немного поразмыслить над задачами собрания, своей речью и остальными составляющими. Мелочи могут вызвать малейшие придирки со стороны участников, что в этом деле окажутся намного опытнее.       Чонгук поднимает острый, горящий взгляд вверх и невольно напрягается всем телом, сжимая пальцами руль. Плотная обивка под напором почти трещит, а стекла — от пронзительного темного взгляда. Чон понимает, что не должен нравиться и угождать, на это ему плевать с высокой горы. Он хочет их убедить в своей независимости, хочет устрашить и дать понять, что с ним их ожидает именно строгость и стабильность. Чонгук в своих порядках и законах в будущем не хочет быть похожим на отца даже отчасти — если только не хуже. Желание укрепить свои позиции и первым оказаться у власти Семьи подогревает в нем азарт, превращая все в жестокую, но справедливую игру за жизнь. Чон кидает взгляд на часы — еще десять минут. Он выходит из автомобиля и на пару секунд останавливается у громоздких стеклянных дверей, выдыхает и все же делает шаг вперед. Эти стены ему приходилось посещать лишь в раннем в детстве, а потом, в целях конфиденциальности всей входящей и выходящей информации — вход закрыт. Чонгук, поднимаясь в лифте на нужный этаж, крайний раз задумывается о бурлящем в густой крови желании прямо сейчас отправить лифт обратно и погнаться на поиски своего любимого, с некоторых дней, наркотика с ванильным ароматом и почти смеется. Поворачивает голову в сторону и смотрит на собственное отражение в зеркальной стене. — Надо думать о работе, а не о суке, — говорит сам себе и кивает невольно головой, понимая, что задача будет не из простых. Двери раскрываются — Чонгук поднимает взгляд прямо. Прямо у входа его ожидает несколько мужчин, что заканчивают сразу же свои беседы и почтенно кланяются Чону. Он в ответ кивает и выходит из кабины лифта, сдержанно поднимая уголки губ в полуулыбке. Слышит вокруг себя разных тонов и громкости шепот, и непроизвольно вырывает из него слова обсуждения. Чувствует себя относительно с ожидаемым спокойно и расслабленно, завидев в блеклых глазах уважение и уверенность. — Я приветствую вас, господа, — начинает Чон, когда каждый из членов совета усаживается на свое место. — Уверен, мы с вами сработаемся. Холодность и четкость его тона в конце речи заставляют мужчин напрячься и действительно показать то, что занимают свои места не просто так. Видят в нем точное отличие от приятного, пусть и довольно строгого нынешнего главы. У третьего наследника глаза горят и говорят о его подходе к работе сразу же, точно и ясно — как и оболочка. Это не может не напугать советников, пусть уже достаточно зрелых и опытных. Чонгук в своих способностях не позволит усомниться никому. *** Девушка натягивает капюшон ветровки на голову сильнее, пытаясь скрыться от порывистого ветра. Упрямо идет ему прямо навстречу, изредка поворачиваясь спиной. В эти же минуты думает о том, насколько глупа оказалась, надевая тонкую ветровку на кофточку, в которой по дому ходит — магазин ведь недалеко. — Ненавижу осень, — тихо бурчит себе под нос и снова жмурится, останавливаясь на несколько секунд, чтобы передохнуть. Вспоминает сегодняшние слова парня, который Тэхеном представился, о том что из дома следующие пару дней лучше вообще не выходить и не навлекать на себя проблем. Но большинство продуктов питания кончились, и небольшой магазинчик в ее жилом районе всегда от этого спасает. Находится действительно рядом, и все в нем есть, что надо, вот только сейчас, ощущая неприятную холодность осеннего ветра, который под куртку даже пробирается, она уже сомневается в том, что вообще сможет дойти. — Я думала, сдохну быстрее, — тело вновь от низкой температуры передергивает, когда голубые глаза поднимает вверх и видит знакомую вывеску магазина. — Добрый вечер, — натянуто улыбается, здороваясь с женщиной за прилавком, и проходит вглубь помещения к нужным витринам. По пути захватывает металлическую корзинку и закидывает в нее все необходимое, вспоминая, что нужно еще. Погружается в собственные мысли и уже жалеет о том, что не написала список нужных продуктов, из-за чего быстро перебирает в голове все, что могла забыть. Девушка смоляную прядь заправляет за ухо и слышит, как у входа звенят мелкие колокольчики, оповещая о новом посетителе, но на это внимание даже не обращает, продолжая сканировать вглядом содержимое полок. — Да, Сону-хён, — мужской баритон слышится где-то вдалеке, даже в другом конце магазина, но слова она отчего-то слышит отчетливо. Напрягается, отрываясь от мысленного перечня потребного. — Все хорошо, я дома расскажу. Голос оказывается слишком знакомым, до режущей боли в висках напоминает отрывок из сегодняшнего дня. — Твою мать, — шепчет и натягивает капюшон на голову, крепче сжимая в руках ручку корзинки. Девушка разворачиваешься и быстрым шагом направляется к кассе, пытаясь скорее покинуть помещение и одновременно не развернуться, не побежать навстречу к собственной как считает сама, смерти. Внутренняя тяга к нему все не утихает, а наоборот — растет с каждой пройденной секундой, отчего брюнетка гулко сглатываешь и все же ускоряешь шаг. Крепкая хватка на запястье и рывок назад. — Попалась. От томного голоса прямо над ухом по коже пробегается табун мурашек, все внутренности перекручивает в крепкий узел, и дышать сил не остается. Чувствует горячее дыхание каждой клеточкой кожи — от резкого рывка капюшон слетел, обнажив черную макушку. Оно кожу обжигает, плавит адовым огнем, и все тело трепещет под ним и дрожит, пытается отпрянуть, но одновременно и тянется. Хочется подставлять оголенные участки кожи под это тяжелое, шумное дыхание, топиться в нем и захлебываться, ничего перед собой не видя и не ощущая. Последнее его слово эхом раздается в голове и сокрушительным ударом разбивает все надежды на благополучное возвращение домой. Легкое касание мужских пальцев к подбородку заставляет поднять глаза, невольно заглянуть в его и снова таять. Она распадается на миллионы осколков, видит перед собой галактики, вселенные и мириады звезд, стоит Чонгуку приложить теплую ладонь к щеке, чуть огладить мягкую кожу подушечкой пальца — умирает и возрождается в считанные секунды прямо перед ним. Чонгук отчета своим действиям не отдает, ступает на поводу у инстинктов и собственного желания. Последнее перекрывает своей тьмой и необузданностью каждую частичку здравого смысла, не оставляет ничего, что могло бы в этот миг оттянуть его от столь сладостной пытки. Когда сапфировые глаза поднимаются, то он заканчивается, как человек, завидев в небесных глубинах собственное отражение. Ощущает, как что-то внутри болезненно ноет и тянет, манит Чона к новым столь желанным касаниям к молочной коже, не позволяя любимым дурманящим запахом надышаться. В нем тонуть желает, чувствует, что не отходишь и льнешь ближе, когда он ладонью ведет чуть ниже — к шее. Девушка рвано выдыхает скопившийся в легких воздух, обжигая ненароком чонгуково лицо и заставив прикрыть глаза. Оба даже не думают о том, где находятся и что творится. Сейчас важно лишь то, что дышат друг другом и касания чувствуют, позволяют прямо в душу заглянуть сквозь горящие глаза, осмотреть каждый ее закоулок и увидеть одно — взаимность. Сами не знают, что именно испытывают, но то, что тянет друг к другу немыслимо, даже не отрицают. Эта тяга ни с чем не сравнима более, такую даже в наркологических клиниках не выведут — потому что внедрилась до мозга костей. — Что это, — девушка сглатывает вязкую слюну и шепчет с придыханием, с новой силой снося Чону крышу. — Что происходит… — Пахнешь ты охуенно, вот что, — усмехается Чонгук и все сильнее прижимает девичье тело к себе. — Ты пугаешь меня, отойди, — кусает губу и прикрывает глаза, мелко вздрагивая, когда слышит утробный рык. Позволяет ему кончиками пальцев вести по шее, кожу плавить касаниями к оголенным участкам, сама не смысля, зачем и почему так действует. — А ты хочешь, чтобы я отошел? — Чон вновь заглядывает в глаза напротив и ухмыляется. — Оттолкни меня. Его слова разрушающееся с каждым вдохом сознание разрезают и множество мелких частиц раскидывают в разные стороны ненужными ошметками. Мыслить старается рационально, чтобы тело вновь начало слушаться и все же позволило отступить, оттолкнуть все еще незнакомца — как бы не так. Руки трясутся, и она способна их лишь в кулачки сжать от чувства собственной безысходности. — Не сможешь, — он чуть отстраняется и заправляет смоляной локон за ухо, пуская разряд тока по телу новым касанием. — Потому что тебя ко мне тянет не меньше, да? На его вопрос только смеет губу прикусить и опустить взгляд в пол. Чонгук улыбается, и это чувствуется даже незримо. Она над головой слышит вновь шумное дыхание и гулко сглатывает, ощущая, как ноги каменеют и к полу прирастают от чрезмерной нервозности. Сердце бешено колотится в грудной клетке, норовит вырваться и упасть Чону прямо в руки, отчего трясущиеся девичьи ладони прижимаются к груди и с силой сжимаются ткань куртки. — Молодые люди, — вздрагивает, услышав высокий женский голос за спиной. — Вы или покупаете, или уходите. — Мы покупаем и уходим, не волнуйтесь, — он кидает кассирше кроткую улыбку и переводит взгляд на корзину с продуктами в ее руке. — Я жду тебя в машине. Брюнетка поднимает удивленный взгляд на него, но перед собой видит только широкую спину, обтянутую черным пиджаком. Бегает глазами по всему крепкому мужскому силуэту, скопившуюся слюну сглатывает и глаза прикрывает, чувствуя собственную бессознательную безысходность, которая горечью распространяется по всему телу. Своими цепкими черными когтями она разум цепляет и обволакивает все нутро, бросает из холода в жар, не позволяя и капли чистого воздуха пропустить сквозь себя. Со стеклянными глазами и совершенно пустым взглядом она продукты выкладывает на кассе, даже не замечая осуждающего взгляда со стороны женщины. Рассчитывается и купюры бумажные протягивает, совершенно не раздумывая и ничего перед собой не видя, словно сквозь плотную призму собственных раздумий смотрит на реальность. Все нравственные и моральные принципы рядом с Чонгуком трещат звонко и громко, эхом раздаваясь в подсознании, будто оповещая о полной капитуляции в этой борьбе. Выйдя на улицу, даже забывает о холодном ветре и о капюшоне, который до этого с силой натягивала на голову. Все вокруг кажется второстепенным и совершенно бесполезным, когда на другой стороне улицы виднеется припаркованный черный бугатти, что будто в поднебесном свете сияет и манит с каждой секундой в большей степени. Она делает первый шаг навстречу собственной смерти, которую всем нутром ощущает — от него веет опасностью и нескончаемой тьмой, этого нужно бояться и стороной обходить. Но тело оказывается к автомобилю уже на полпути. «Он меня может изнасиловать» — мелькает бегущей строкой в голове, и она резко останавливается, слушая внутренний голос разума, что проснулся совсем неожиданно. «Вдруг это маньяк какой-нибудь, хочет меня убить» — гулко сглатывает и вздрагивает, то ли от резкого порыва холодного ветра, то ли от жутких всплывающих картин в голове. «Но ведь ненормально, что меня так сильно к нему влечет. Он на маньяка не особо похож» — разрывается между тем, чтобы сорваться на бешеный бег в сторону квартиры и тем, чтобы продолжить свой путь к машине. Неуверенно делает шаг назад, не отрывая взгляд от черной иномарки, как вдруг застывает. Из окна автомобиля на ее силуэт смотрит пара глаз насыщенного янтарного цвета, и кроме них она ничего более не видит. Черты лица в темноте померкли, а глаза горят с каждой секундой все ярче, напоминают дикие, животные, и оттого становится только хуже. — Если ты продолжишь там стоять, — он скоро быстро оказывается на улице, совершенно спокойно опирается о машину, подняв голову и хищно скалясь. — Я подойду и все равно затолкаю тебя в чертову машину. — Я тебя даже не знаю, — говорит тихо, выдавая свою неуверенность и страх. — И к незнакомому человеку, к тому же явно неадекватному, я не сяду. Объяснись. Поднимает глаза и ахает от неожиданности, замечая Чонгука уже прямо перед собой. — Меня зовут Чонгук, — он улыбается и цепкой хваткой окольцовывает тонкое запястье, вновь резко притягивая к себе. — А о большем, уж поверь, мы еще сможем вдоволь наговориться. — Чон кончиком языка ведет по верхней губе, снова ощущая в непозволительной близости желанный запах и вместе с ним тело. — Твое имя? — Мэй, — отвечает, совершенно не раздумывая и не обращая внимание на то, как сильно Чонгук сейчас сжимает руку. Потому что он снова слишком близко. — Мне начинает нравиться то, что ты делаешь со мной, Мэй, — он услышанное имя на языке смакует, словно самое сладкое, приторное лакомство, и девушка невольно замечает тот звериный янтарный блеск в его глазах. — И как бы я не хотел быть с кем-то повязан, все равно с этой связью ничего не сделать. Игнорировать твой запах, да и такое милое кукольное в придачу личико, я все же не в силах. — Чонгук последнее говорит томно и низко, отчего она всем телом чуть ли не дрожит и не падает, ощущая кожей горячее дыхание. — Я ничего не понимаю, — лепечет взволнованно, боясь снова в черные глаза заглянуть и утонуть, в реальность так и не вернувшись. — Какая связь? — Холодно, — вопрос он будто игнорирует, поднимает голову к небу и прикрывает глаза. — Пойдем в машину. Чонгук даже не спрашивает ее позволения — тянет за руку и ни на минуту не расслабляется, все же боясь, что Мэй вырвет руку и убежит. Бесспорно, он догонит даже меньше, чем за секунду, но отчего-то все равно непонтяные беспочвенные переживания поселяются в разуме. Девушка же ступает послушно за ним, как тряпичная безвольная кукла, у которой собственного мнения и сознания нет. Рядом с ним все с грохотом распадается и пылью рассеивается в подсознании, оставляя на своем месте пустоту. Ее восполнить невозможно, но с Чонгуком она даже не ощущается.