oblivion

В салоне иномарки оказывается тепло и настолько комфортно, что Мэй позволяет себе расслабиться и на несколько секунд забыть о сильной тяге к Чонгуку, который рядом сидит и продолжает сверлить девичий профиль взглядом. Она старается внимание на это не обращать, прикладывает заледеневшие ладони к пунцовым щекам и прикрывает глаза, шумно выдыхая. Ноги предательски дрожат от присутствия человека, что до одури опьяняет своим запахом, касаниями и даже взглядом. В эти минуты от нее ничто не уходит — ловит каждый его вздох и движение, но тишину нарушить не решается. Атмосфера накаляется до предела, воздух будто вот-вот искрить начнет, обжигая и так уже разгоряченные тела. Девушка согревается слишком быстро. Чонгук от нее все еще не может отвести взгляда, успевает лишь машину завести и снова за излюбленное занятие принимается — изучает наглядно, словно коллекционер новую куколку выбирает. Она у него фарфоровая, с румяными от мороза щечками и черными густыми локонами, что вниз до пояса струятся и почти касаются бедер. Тоненькие пальчики переплетаются, нервно дергая замочек на куртке, и даже такая мелочь от зоркого взора не уходит. Собственнический игривый огонек снова в его глазах загорается, а губы расползаются в хищнической ухмылке. — Расскажи мне, откуда ты такая, Мэй, — внезапно разрезает тишину его хриплый голос, от волнения слегка надломленный, и оттого она вновь дрожит. — Тебе мою биографию пересказать? — бросает на него острый взгляд, стараясь уверенность в голосе сдержать. — Хотя бы имя клана скажи, может, тогда я пойму, с кем буду иметь дело. — Во-первых, с тобой я никаких общих дел иметь не собираюсь, — девушка голову поднимает и из-под полуопущенных век, что черными ресницами густо обрамлены, смотрит на него, ловя в лице нотки удивления. — А во-вторых, — невольно прочищает горло от вставшего кома волнения, — я понятия не имею, о каком клане ты говоришь. Я из обычной семьи, так что… — Ты не можешь быть из обычной семьи, — Чон перебивает, не дав досказать реплику до конца, и сам задумывается над сказанным тобою. — Ты клану вервольфов должна принадлежать, — он видит распахнутые в удивлении глаза и усмехается. — Ты вообще не понимаешь, о чем я? Мэй отрицательно мотает головой, на что встречает полный непонимания взгляд и тяжкий вздох. Чонгук же принимается раздумывать над тем, что придется делать и как выяснять твою принадлежность, ведь если даже истинные оказываются из враждующих кланов — союз не может быть заключен априори. Чон искоса на истинную глядит и перебарывает в себе дикое желание разложить привлекательное тело с не менее манящим запахом прямо на переднем сидении машины, если бы это хоть немного сейчас освободило его мысли и позволило думать свободно. Голова сейчас просто наполнена тем, какой сладкий запах девушка источает, какой хрупкой и красивой видится. Он словно в сладком сне все это наблюдает, через мутную туманную дымку, что никак не рассеивается. Чонгук этот ванильный аромат смог почуять даже за несколько километров, и теперь полностью уверен — скрыться никуда от его присутствия в воздухе не сможет. Он повсюду и везде, пропитал каждую клетку в нем и продолжает паразитировать. — Я не смогу тебя отпустить, — Чонгук поднимает горящие янтарным блеском глаза, заставляя Мэй невольно передернуться. — Твой запах заставляет меня в буквальном смысле звереть, и ты не представляешь, насколько тяжело сейчас себя сдерживать, — он приближается ближе и дрожащей рукой касается бархатной щеки, поворачивает на себя, заставляя прямо в блестящие глаза смотреть и замирать с придыханием. — Представляю, — она горячий воздух выдыхает через рот и поджимает губы, улыбаясь и понимая, что сказала ненароком мысль вслух. — Меня напрягает твоя неосведомленность, — он качает головой и миловидные черты девичьего лица продолжает рассматривать, словно выискивая что-то новое и каждую эмоцию улавливая. — Разве тебя не удивляет то, что ты чувствуешь ко мне, как ощущаешь меня даже на расстоянии? И то, как тянет… не думай даже отрицать, потому что я все это не меньше твоего испытываю и понимаю. — Чонгук, — Мэй его имя произносит неуверенно и, словно на вкус пробуя сладостное лакомство, смакует на языке. — Я не знаю, почему так спокойно реагирую на твои странные смутные рассказы о кланах вервольфов и моей принадлежности, не могу понять, какая между двумя чужими людьми может быть связь, если… — А мы и не люди, — он смеется и кусает нижнюю губу, снова глядя на опешившее выражение лица напротив, убирая руку. — Я не знаю, как во все это тебя просветить, потому что это довольно сложно, да и… — Чон откидывается на сидение, расслабленно выдыхая и прикрывая глаза. — Я очень сильно устал за сегодняшний день. — Тогда каждый из нас может разойтись по домам и сделать вид, что ничего не было, — сама осознает, что не сможет вот так равнодушно спокойно встать и уйти, игнорируя сильнейшую нечеловеческую тягу к нему, но все же молчит и сидит пока смирно. — Я уже сказал, что не смогу тебя отпустить. Снова потеряю. — Ты предлагаешь мне в этой машине поселиться? — Сука должна принадлежать своему клану, а точнее, после нахождения истинного — к его клану, — он приоткрывает один глаз и смотрит на девушку, ехидно ухмыляясь. — Так что, повторюсь, я тебя даже по законам имею право теперь не отпускать. — Что за бред ты сейчас несешь? И я не сука, — Мэй, не выдерживая нахлынувшего внезапно порыва эмоций, дергает ручку на двери, желая скорее выйти, пока не поздно. Закрыто. — Открой дверь, ненормальный. — Ты принадлежишь мне, так что нет. — У меня есть семья, родители, свой дом и, в первую очередь, я имею общечеловеческое право на свободную жизнь, — говорит отрезано и холодно, скорее даже кричит, сжав руки в кулачки до побеления кожи на костяшках, а оттого даже Чонгук напрягается и хмурит брови. — Мэй, — он выпрямляется и проводит пятерней по волосам, закидывая назад черные пряди. — Прекрати истерику и послушай. — Я эти сказки об истинной связи даже слушать не стану в который раз, — ахает от неожиданности, вновь оказавшись прерванной резким рывком за руку. Чонгук тонкое запястье плотно сжимает в руке и даже двинуться лишний раз не позволяет, окольцовывая хрупкую ручку почти до хруста. Его глаза яростью пылают и загораются еще более пламенной яркостью, которую Мэй до этого могла только мельком замечать. Дышит учащенно и почти скалится, обнажая острые белоснежные клыки, от вида которых ее снова в озноб и дрожь крупную бросает перед ним. Дышать даже смысла не видит сейчас, потому что все краники с воздухом будто в один момент перекрыли, заставили раскаленным воздухом из самой преисподней, откуда и сам Чонгук вылез, дышать и медленно увядать. — Если еще раз ты назовешь это каким-то недоразумением, — он кончиком языка очерчивает контур губ, произвольно привлекая внимание. — Я быстро и четко твое мнение исправлю, — Чон усмехается и резко дергает руку ближе к себе, настолько, что между лицами считанные сантиметры остаются. — После спаривания у суки выхода особо нет, знаешь ли, и тогда она в любом случае остается рядом. А ты еще и истинная, так что долго брыкаться не станешь, да? Мэй лишь краснеет пуще прежнего от возмущения и смущения, которые заставляют кровь и нервные клетки закипать на медленном огне, образуя ядерную эмоциональную эмульсию. Она в свой адрес подобного никогда не слышала, а потому даже не подразумевает, как вообще возможно возразить или ответить нахальной пылкой речи. Вот только сомневается очень долго над тем, стоит ли вообще говорить в ответ, потому что Чонгук своим взглядом и искрящейся напряженной аурой будто приказывает молчать и слушать смирно. — Отвези меня домой, — Мэй ломает собственную волю с диким звонким хрустом, который в подсознании запечатлеется надолго, будет о переломном срывном моменте напоминать еще долго, но все же позволяет мелкой соленой капле скатится вниз по щеке и на чонгукову ладонь упасть. — Пожалуйста. Чон видит дрожащие веки и губы, чувствует, как девушка всем телом напрягается и вот-вот начнет в истерике и испуге плакать, оказываясь в совершенно угнетающей и непривычной обстановке. Чонгук впервые свои ошибки признает, понимая, что из-за сильного чувственного потрясения оказался слишком груб и резок, напугав и ничего толком не объяснив. Держалась она крепко, старалась отвечать уверенно и не менее равнодушно и спокойно, как и он сам, чего он поначалу и не понимал. Чонгук выпускает из цепкой хватки запястье, мирно кладя руку на девичье колено, и сам охватывает пальцами руль. Ему долго выбирать не приходится, отпускать Мэй домой или нет, когда соленые ручьи слез стекают по девичьим щекам и на его ладонь случайно капают. Он словно не воду ощущает, а магму раскаленную, которая нарочито медленно капает на бледную кожу и ее обжигает, сквозные дыры на костях выплавляет и адскую боль стойко терпеть заставляет. Чон выносить подобное не был готов, а в районе груди что-то болезненно ноет и рвется с громким треском, не позволяя ему даже подумать над решением. Пришлось снова эту маску безразличия натянуть на лицо и к коже ее припаять надолго — больше Чонгук не готов на своей внутренней составляющей и царапины оставить. Истинная начала острыми когтями впиваться в кожу, сдирая с Чонгука ее буквально живьем и принуждая своими слезами так действовать, как ей хочется. Но Чон не по чьей-либо прихоти сейчас едет по трассе к дому по продиктованному адресу, даже не из жалости или неприятного чувства, пусть оно изнутри его разрывает и кромсает — он бы терпел. Терпел прежде и не такое, а нынешняя ситуация кажется песчинкой в сравнении с тем, сколько тяжестей уже на него свалилось. С девушкой же, если бы действительно были силы, он бы и против воли справился. Чонгук всего-навсего устал. Позднее собрание внутрисемейного совета из него последние силы высосало и выкинуло обратно, а члены этого же совета — настоящие энергетические вампиры. Они дотошно и навязчиво пытались докопаться до наследника, вытянуть из общей массы холодности, спокойствия и равнодушия хотя бы что-то непозволительное или неверное, но каждую попытку Чон пресекал колко и остро, с самодовольной на лице ухмылкой. От нее мужчин корёжило и трясло ужасно, заставляя еще более настойчиво действовать — безрезультатно. Чонгук с первого же заседания дал понять, что против него действовать не стоит. Он знает, что с первого раза понимать его никто не станет, а потому, пока есть время и возможность — будет искоренять все неугодное. Его пронизывающий до костей взгляд бросает в холод и дрожь, Мэй оттого в душном салоне иномарки сжимается и напрягается настолько сильно, что, кажется, ему пальцем можно ткнуть и ее тело рассыпется, оседая тленным пеплом на ладонях. Девушка мельком поглядывает на Чонгука, который кажется слишком загруженным и сосредоточенным по лицу, что не может не вводить в заблуждение. Все же, она старательно отводит от мужского профиля взгляд и смотрит в окно, где мелькают угасающие со временем окна жилых домов. Пытается не загружать мысли произошедшим и сказанным этим вечером, стараясь отвлечься на нечто более важное и действительно стоящее. Но в глубине души осознает, что как бы не старалась — от действительности не убежать, она нагонит совсем скоро и заберет в свои цепкие лапы все, что Мэй при себе имеет. Руками Чонгука, такими же ловкими и крепкими, будет медленно растаскивать частями всю девичью сущность, оставит на месте всего пустое место, обнажится и заставит целиком и полностью вобрать в себя все, что до этого позволяла себе отрицать. От этого еще никому не удалось убежать и скрыться. — Ты ведь понимаешь, — раздумья прерывает уже знакомый низкий голос, — что теперь не меньше моего по рукам и ногам связана. — Не начинай этот разговор снова, — она переводит взгляд на вид за окном, отрезает холодно и резко, сама себя не слыша. — Теперь моя сука будет мне указывать? — он смеется тихо, но внимание истинной все же привлекает, заставляя на лице, даже в его улыбке, пусть и искренней, но видеть усталость и тяжесть. — Прекрати меня так называть, — почти шипит сквозь зубы и шумно пропускает воздух через нос, прикрывая глаза. — И я не твоя сука! — Моя, — он довольно ухмыляется и достает из бардачка пачку сигарет. — Не думаю, что ты куришь, так что не предлагаю, — он, подкуривает и сизым дымом глубоко затягивается, держа руль одной рукой и расслабленно откидываясь на спинку кресла, все же замечаямельком, как девушка закатывает глаза и морщит нос. — Мне не нравится этот запах, — рука тянется к кнопке, чтобы окно опустить, но затем одергивается, когда Мэй вспоминает, что все заблокировано. — А я тебя и не спрашивал, — он хрипло усмехается и выпускает клубы дыма в раскрытое полностью окно. — Ты ужасен, — недовольно фыркает и поворачивается к нему лицом, видит на лице хитрый оскал и прищур, которые не сходят даже при соприкосновении фильтра с губами. — А ты нудишь, но запах у тебя настолько охуенный, что я готов даже это терпеть, — Чон глядит на истинную и замечает румянец смущения на щеках, который она старательно пытается скрыть в вороте куртки. — Здесь? Мэй высматривает через лобовое стекло знакомую многоэтажку, в которой и находится ее съемная квартира. Молча кивает и слышит щелчок, оповещающий о разблокировке дверей. Хватает пакет с продуктами, что стоял все время в ногах, и уже собирается выйти из треклятого бугатти поскорее, скрыться от Чонгука в родных стенах и на трезвую голову все обдумать. — Стой, — неожиданно чувствует, как Чонгук тянет за рукав, и оборачивается, уже собираясь открыть дверь автомобиля. — Ты все равно должна быть рядом со мной. — Мы друг друга даже не знаем, — поджимает губы и выдыхает с неким разочарованием, осознавая, что он отчасти прав — рано или поздно нужно будет переступить все недозволенные границы и установки, принять то, что ожидает по ту сторону, но все не решается. — Нам предназначено быть вместе, и ничего ты не сделаешь, — Чонгук отпускает руку и снова выпрямляется, возвращаясь в прежнее положение. — Я дам тебе время, но не на выбор между согласием и отказом. Сука должна своему клану принадлежать, а мы истинные, и твое место — рядом со мной. — Если уж на то пошло, — Мэй всем телом поворачивается к нему и смело заглядывает в глаза. — То я — сука, и у меня есть свой клан, которому я принадлежу, — Чон молчит, шумно, размеренно дышит, и лишь недовольное выражение лица выдает его в том, что девушка оказывается права. — И вот пока я добровольно не пойду, ничего ты сделать не сможешь, да? — Принцесса, — он смеется и ближе наклоняется, растягивая губы в лукавой ухмылке и проводя по ним кончиком острого языка. — Я всегда добиваюсь того, чего хочу, и клановые порядки и законы я в силу своего положения оспорю, не сомневайся. Надо будет, я все перекрою на свое усмотрение, потому что скоро обрету эту абсолютную власть, — Чонгук хмыкает самодовольно и вновь отдаляется, откидываясь на спинку сидения. — Даже не пытайся мне противостоять, я это быстро сломаю. Надо будет, даже тебя. Мэй смотрит в одну точку и на несколько секунд задерживается, понимая, что спор решила затеять совсем не с тем человеком. У него в омутах черных глаз языки пламени свой янтарный блеск отбрасывают, саму тьму в нем купают, не позволяя даже просвета увидеть сквозь непроницаемую паволоку самоуверенности. Просто стоило посмотреть в эти огни на секунду и понять, что любое несогласие бесполезно. Он куда острее и грубее оказывается, чем девушка могла себе представить, потому что знала бы — в этот огонь даже не стала бы влезать. Чонгук на свое место указывает быстрее, чем она успевает сделать полноценный вдох. Промолчав в ответ, Мэй сжимает крепче ручку полиэтиленового пакета и выходит из машины. Медленными шагами приближается к подъезду, который с каждой секундой кажется все дальше, будто она и вовсе к месту оказалась прикована. Сдерживает дрожь в теле и старается идти ровно, игнорируя подкашивающиеся ноги и неистовые истязания души, которая словно в тугой узел скручивается и ломается, желая покинуть вместилище. Девушка чувствует спиной этот пристальный взгляд, он словно вот-вот дыру в теле прожжет сквозную, заставит погибнуть прямо на холодном сыром асфальте и не поморщится ничуть. Мэй с таким же каменным и оледеневшим взглядом входит в подъезд, прислоняется спиной к двери и вниз по холодной железной поверхности скатывается. Прикрывает лицо руками и шумно выдыхает, всхлипывая вновь непроизвольно. Чонгук одной только фразой уже смог превратить ее стойкость и уверенность в ничто, сделав это искусно и виртуозно. Не просто, как он умеет — как любит. Он вынуждает невыносимый дикий хруст собственных костей слушать и ощущать, словно наслаждаясь своим превосходством именно таким образом, который Мэй, еще немного — не вынесет. *** В душной комнате витает терпкий запах бурбона и табачного дыма, который тонкой струей поднимается вверх от незатушенного в пепельнице окурка. Стены болотного цвета и резная мебель из темного дерева подле них видны лишь благодаря горящему светильнику на рабочем столе. Тусклый теплый свет озаряет мрачное помещение, тишина в котором нарушается лишь шумным тяжелым дыханием и частым стуком пальцев по деревянной поверхности. Тэхен зол. Гудки в телефоне, которые завершаются автоответчиком, раздражают его еще сильнее, и он еле сдерживается, чтобы не запустить смартфон в стену. Человек, которому он поручил подстроить автокатастрофу брата с летальным исходом — допустил невероятную и непростительную для подобной ситуации ошибку. Ким сейчас из угла в угол ходит и кусает губы, пока писклявый женский голос снова оповещает его о неотвечающем абоненте, заставляя все же запустить телефон в стену напротив. С глухим стуком и треском он разбивается и разными кусками от ударной силы разлетается по комнате, пока Тэхен откровенно плевать на это хотел и теперь грузится еще сильнее. — Господин Ким, — он слышит знакомый голос дворецкого, и потому внутренний пожар иметания старается успокоить, вплетая пятерня в волосы и откидываясь на спинку кожаного стула. — Один из ваших подчиненных пожаловал, просит войти. — Впусти, — хриплым от перенесенного стресса голосом отвечает и тут же горло промаичвает глотком бурбона, несильно морщась. Рыдающий мужчина вваливается в комнату и тут же падает на колени, просит прощения за оплошность и умоляет о сохранении жизни. Он мямлит что-то невнятное, и сопли вкупе с солеными слезами скатываются вниз по лицу, дорогой ворс ковра марают, пока подчиненный тычется в него лицом и продолжает рыдать. Тэхен с презрением и отвращением смотрит на представившуюся картину, делает последний глоток алкоголя и поднимается с кресла, медленно обходя стол. Глядит на искореженного, согнувшегося пополам мужчину, который продолжает молить о пощаде и из-за мутной паволоки перед глазами лица Кима не видит, не переставая слезные мольбы надрывно кричать. Ему жаль жену и детей, которые останутся отныне без кормильца в случае его смерти, которая сейчас в силу ауры Тэхена чувствуется ему неминуемой. — Жалкий слизняк, который не смог выполнить такое просто задание, — выплевывает Тэхенн и в ребро пинает скрученное без того тело, отчего мужчина отлетает в другой конец комнаты и от боли стонет. — Ты же знаешь, что второго шанса даже не достоин? — Простите, господин, я все сделаю ради вас… — Мне уже ничего от такого урода вроде тебя не нужно, ты испортил мою репутацию достаточно. В комнате слышится щелчок и следом оглушающий выстрел, который до домочадцев доносится лишь негромким хлопком благодаря звукоизоляции в его кабинете. Из-под головы, с глухим стуком упавшей на пол, растекается густая и яркая лужа багровой крови, которая на светлом полу видна отчетливо. Тэхен буквально чувствует ее запах, ее тепло и глубже вдыхает, в который раз убеждаясь непоколебимости своей воли. Он такой, каким является — только с друзьями, и в иные ситуации становится неконтролируемым зверем, жаждущим власти и крови врагов. Все, о чем сейчас беспокоится Ким, так это об испачканном алой кровью ворсе дорогого персидского ковра, который теперь придется заменять. Он не сожалеет ни о чем, потому что не выполнившие его волю лишь подобного достоины, отныне должны считать смерть благосклонностью, избавлением от всех мук, которые могли бы ожидать. Никогда и ничего просто так он не совершает, каждый шаг продумывает наперёд заблаговременно, чтобы в очередной раз не ошибиться. Подобные слабые звенья в рядах своих подчиненных Ким отметает незамедлительно. Тэхену теперь будет гораздо сложнее разобраться с остальными братьями, но он сам себе уже поклялся выполнить собственную волю и ни на шаг отступать не собирается. Его движение направлено только вперед, несмотря ни на что.