oblivion

      Чонгук не смог терпеть витающий вокруг него ванильный аромат, впитываемый каждой клеткой тела и до мозга костей пронизывающий. Он давно в памяти ярким следом отпечатался, въелся и неаккуратным шрамом остался, чтобы Чон в его присутствии знал, что уязвим. Он себя таковым считает уже довольно давно, подминая под себя постепенно отдаленные участки клана. Он знает, что от неизбежной борьбы за власть никуда не денется, и выстоит в ней лишь один — это уже несколько столетий является основным законом каждой семьи.        Последние сказанные в его адрес слова Чонгук прокручивает в голове несколько раз, понимая, что отчасти Мэй права — он ужасен. Знает это, ровно также, как и то, что она совсем скоро окажется подле него, потому что этому волку слабостей иметь никак нельзя. На них надавят быстрее, чем он успеет ступить шаг на пути к лидерству, поставят на колени и сердце живьем сожрут — слабым в этой борьбе нет места. Слабости нужно искоренять безвозвратно, выводить из подсознания, будто самый отвратный и опасный вирус, ведь, как известно, потом от него избавиться будет практически невозможно. Чон этого допустить не хочет, а потому считает, что лучше свои уязвимые места изучить наизусть и ото всех держать в укромном месте.       Чонгук с силой сжимает пальцами руль, давит педаль газа в пол и никак расслабиться не может. Его личный сорт наркотика, самого качественного и сильного из всех, что он попробовать успел, все еще циркулирует в крови и даже со второй сигаретой подряд не выветривается. Салон иномарки словно пропитался приторным запахом, и дышать Чону оттого становится с каждой прошедшей секундой все тяжелее. Проклинает все силы свыше за то, что его истинная нашлась совсем не вовремя, да и совершенно не такая, какой ему хочется видеть свою супругу в будущем. Чонгука тянет к ней лишь телесно, а в остальном — равнодушие.       Он паркует бугатти и выходит на внутренний двор особняка, голову к ночному небу поднимает и вздыхает тяжко. На черном полотне горят мириады звезд, пленят чужой взор и словно за собой в темноту пытаются утянуть. Яркие огни в чонгуковых глазах четко отражаются, когда он на небо смотрит внимательно, будто потеряв что-то необъяснимо ценное. Неполная луна затмевается все еще видными редкими облаками, никак не отгоняемыми сильным ветром. Чонгук готов стоять и на звездах гадать хоть целую вечность, дышать свежим прохладным воздухом и ничего лишнего вокруг себя не чувствовать, что не обременяло бы так его судьбу, как в эти дни. Не хочется ничего, кроме минутной передышки.       На пороге дома его никто, кроме встревоженной прислуги, не встречает. В особняке полная тишина царит, нет обыденной мелкой суеты и разговоров — затишье перед бурей. Чонгук наскоро стягивает с себя верхнюю одежду и проходит дальше, поднимаясь на второй этаж к комнате отца по совету одной из служанок дома. — Чонгук-а, — он слышит голос за своей спиной не сразу, скорее торопясь к главе, но все же оборачивается. — Папа сильно заболел, совсем неожиданно, — сестра лепечет взволнованно и утирает на щеках соленые дорожки слез. — Я хочу предупредить тебя сразу, чтобы ничего лишнего там не произошло. — Спасибо, Соён, — Чон силится улыбнуться в знак благодарности, но не выходит, а потому лишь проводит по каштановым волосам девушки ладонью и проходит дальше.       Комната купается в ночном полумраке, и только лампа на прикроватной тумбочке отбрасывает тусклый свет. Вокруг широкой, громоздкой кровати из темного дерева стоит каждый из сыновей, понуро опустив голову вниз. Мужчина, лежащий на постели, словно указы каждому из них раздает, а Чонгук остается стоять в ступоре у двери. Он эту картину готовился увидеть минимум лет через пять — глава для своего возраста оставался достаточно крепким и стойким лидером, ведущий свой клан к процветанию, и по непонятной причине все прерывается слишком резко. — Отец, — Чонгук почтенно кланяется и мельком замечает тень теплой улыбки на бледном, уже морщинистом лице. Каждый из братьев обращает на пришедшего внимание, но ненадолго — возвращаются к прикованному к кровати главе. — Чонгук, подойди, — он слышит хриплый надломленный голос и уверенно ступает к постели. — Оставьте нас, — мужчина к остальным обращается, и каждый наследник заметно опешил от услышанного и происходящего.       Кван покидает спальню сразу же, как только слышит приказ — не осмелится перечить отцу никогда, чтобы не испортить его представление о себе окончательно. Тэн на пятках разворачивается и сквозь зубы соглашается, выходя вслед за родным братом, в отличие от Сону. Старший все еще стоит и пристально смотрит на подошедшего ближе Чонгука, не решаясь оставлять отца наедине с братом. Его сомнения относительно непричастности третьего грызут изнутри, и он исходя из одного лишь характера младшего может предполагать о том, что без его вмешательства не обошлось. — Сону, — мужчина обращается к стоящему подле кровати сыну, и в голосе его слышится непонимание вкупе с недовольством. — Я разве неясно выразился? — Простите, — старший все же кланяется и уходит, напоследок глянув на Чонгука через плечо.       Чон присаживается на стул рядом с постелью по просьбе отца, все же решается выслушать. Он видел сомнение и неясность во взгляде каждого из братьев, указывающие лишь на одну причину внезапной болезни — на него самого. Все в нем видят угрозу, разрушительную силу, которая пока авторитетом отца строго контролируется и на поверхности не показывается — сидит смирно, где-то глубоко в чонгуковом подсознании, чувствуя, что время еще не пришло. Сам Чон долгое время пытался отрицать в себе это влечение занять ведущее место, во всем быть лидером, чего бы это не стоило. Сейчас он знает — сколько бы рек крови не стекало по его рукам к земле — он своего добьется. Единственное, чего он не допустил бы никогда — ввязывать в это главу. Чонгук слишком его чтит и уважает, благодарен за данное воспитание и вообще то, что именно здесь он родился и удостоился этого наследия. — Почему ты задержался? — мужчина хмурится и туманным взглядом смотрит на сына, выискивает что-то в черных глазах, так напоминающие ему любимую супругу, от которой Чонгук перенял многое в лице. — Неотложные дела появились, — он поджимает губы, замечая изучающий взгляд со стороны и опускает голову. — Появилось что-то важнее твоего клана? — Нет, — Чонгук напрягается и заглядывает отцу в лицо, все еще ощущает эту неопределенность между ними, оттого усмехаясь. — Отец, ты слышал что-нибудь об истинных? — В силу своего возраста я не могу не знать о такого рода связи, Чонгук, — тонкая линия губ изгибается в полуулыбке, озаряя смуглое лицо какой-то небывалой бодростью и свежестью, и, если бы не тело, прикованное к постели, и мертвенная бледность — можно было бы посчитать, что с мужчиной все в порядке. — Неужели мой сын оказался одарен этим? — Я пока не уверен, — он говорит, тяжело вздыхая, все же осознавая, что происходящее между ним и Мэй, ничто иное, как проявление этой зависимости и привязанности друг к другу посредством этой самой связи. — Но, скорее всего так и есть. — Ты ведь из-за нее задержался? — мужчина шумно втягивает воздух носом и получает кроткий кивок вот ответ, многозначительно хмыкает, поджимая губы в раздумье. — Чонгук, это все не так просто, как тебе кажется. Она должна была быть рядом с тобой еще после первой встречи, ведь ее могут в любое время найти и использовать, как твое самое уязвимое место. — Мы с ней практически не знакомы, — Чон пятерней зачесывает волосы назад, когда от неудобного положения черные пряди начинают спадать на глаза. — Да и неизвестно, из какого она клана. — Сперва приведи ее в семью. — Она не согласится. — Сук не спрашивают — их берут и даже против воли заставляют сидеть смирно. — Я понял, отец, — Чонгук задумывается на какое-то время о том, как предстоит девушку присмирить и убедить слушаться, а потому последние слова мужчины слышит через плотный вакуум собственных мыслей. — Чонгук, — он слышит, что отцу трудно повысит сейчас тон, а потому все свое внимание к нему приковывает вновь и слушает. — Я вижу на дне твоих глаз эту сгущающуюся тьму, и не хочу, чтобы она тобой однажды завладела и управляла. Я хочу видеть в тебе достойного лидера этого великого клана, который наши предки возвышали столетиями. Но я знаю, что борьба между моими сыновьями неизбежна, а потому хочу тебя предупредить, — глава сухо кашляет в кулак и чуть приподнимается, смахивая тыльной стороной ладони испарину со лба. — Не доверяй никому и каждого остерегайся, как заклятого своего врага — будь он тебе другом или братом. Ты умен и силен, но я боюсь, что ты в эту тьму однажды окунешься и не выберешься — она у тебя в крови, и от нее полегли сотни. Контролируй своего зверя, Чонгук. — Прошу, отец, не беспокойся, я в полном порядке, — Чон раскаленным клеймом в своей памяти отпечатывает слова главы, сам себе обещает к этому наставлению прислушиваться. С сожалением наблюдает за сломленным, подавленным состоянием некогда величественного и сильнейшего в триаде главы. — Эта девушка — твое преимущество и слабость одновременно, — мужчина вновь начинает сильно тревожащую Чонгука тему, отчего тот хмурится и отводит взгляд. — Будь осторожен в своих действиях. — Не стоит беспокоиться, — Чон с насиженного порядком места поднимается и почтенно кланяется. — Я верю в то, что ты совсем скоро поправишься. — А я как-то не особо, — мужчина хрипло смеется, вновь начиная сипло кашлять, отчего стоящий у кровати Чонгук невольно жмурится. — Всем нам положен свой срок, и мой уже подходит к концу. — Не стоит такие удручающие речи вести, — Чон пару шагов назад делает, и, дожидаясь позволения, идет в сторону двери. — Прости за мою спешку, отец, но я обещал Сону-хёну поговорить о сегодняшнем совете. — Я понимаю, иди, — мужчина кротко кивает и бросает взгляд на вид за широким панорамным окном.       Он не может из души вырвать своего беспокойства о сыне. Тревожится за его дальнейшую судьбу, которая может густой туманной мрачной завесой перекрыться и утянуть Чонгука на самое дно. Видит в черных, словно сама ночь, глазах горящее ярко пламя азарта, подбивающее его на поступки часто неосмысленные или непродуманные окончательно, и на таком, по его мнению, третий может провалиться и разбиться с глухим стуком и хрустом костей. Чонгук хочет стать первым, но пока остается третьим благодаря твердому установившемуся авторитету отца.       Ничто в этой жизни не вечно.

***

      С того момента, как пришла в квартиру, Мэй места себе найти не может и ходит по комнате от стены к стене, почти до боли сжимая в руках волосы у самых корней. Готова выть от того, как внутри все изнывает от болезненной пустоты, что своими тонкими лезвиями начинает протыкать изнутри, резать и кромсать, как беспомощное животное. Она боится даже допустить мысль о том, чем вызвано такое дичайшее, неконтролируемое состояние, от которого готова на стену лезть — только бы он снова непозволительно близко оказался и невесомо коснулся чувствительной кожи кончиками пальцев. Для нее эти прикосновения словно подкожные, вливаются тугой смесью в вены и мешаются с алой кровью. Ничего кроме них не хочется ощущать на себе — девушка стягивает с себя майку и в одном белье падает на кровать, прижимая колени к груди.       Смакует на языке приятный неназойливый запах бергамота, мешает тягучую сладость с вязкой слюной и гулко сглатывает, носом втягивая раскаленный воздух. Он словно из адовых углей поднимается, на которых кипящий котел стоит, и в нем — Мэй сама. Измученная и разморённая долгой пыткой, пытается собрать мысли в кучу и выкинуть из головы въевшийся болезненным клеймом образ Чонгука, властно и по-собственнически сжимающего хрупкое девичье тело. Рядом с ним она изо всех сил старалась держать себя уверенно и твердо, будто изнутри не пожирало ощущение собственной беспомощности перед его образом властным и величественным. Будто все в мелкие ошметки не рвалось, прося разум закинуть далеко на задворки сознания все нравственные принципы и поддаться искушению — коснуться Чонгука еще более трепетно и чувственно, ощутить тепло его тела кончиками пальцев и тонуть в непроглядной тьме черных омутов глаз, которые самых уродливых и похотливых демонов в этом мраке купают и в тисках держат крепко.       Мэй обессиленно раскидывает руки в стороны, на вымокших от жаркого тела простынях извивается и жует собственные губы в кровь. Тщетные попытки отбросить ненужные навязчивые мысли добивают девушку в большей степени, на белой ткани размазывая ее, как бесформенную массу, которую в силах отныне собрать лишь единственный человек. Вервольф.        До этого Мэй подобно свое состояние скидывала на гормональный скачок, ничем не контролируемый — встреча с ним этот период изменила в корне. Если раньше спокойно отсиживалась дома, чуть подавляя в себе желание вырваться и пойти в ближайший клуб, найти того, кто действительно смог бы решить проблему срочного удовлетворения, с которой она сталкивается регулярно раз в три месяца. Но что-то заставляло это влечение подавлять и на второй план закидывать, сидя смирно дома. «Моя сука»       Вторит в мыслях сказанную Чоном фразу, сводит в томительной неге ноги и переворачивается на бок, прикрывая глаза. После разлуки с Чонгуком не отпускает, как она надеялась, а наоборот — тянет в сотни раз сильнее, отчего все конечности немеют и дрожат, заставляя в кровь собственные губы рвать и захлебываться непреодолимым желанием снова Чонгука рядом с собой ощутить, телесно, духовно, и в большей степени — запах. — Сука… — Мэй на пробу шепчет одними губами то, как хриплым и томным голосом он называл, с каждой секундой к себе прочно привязывал и закрепил в итоге. — Твоя.       Влажные от выступивших внезапно слез глаза прикрываются, и лишь ресницы мелко дрожат, выдавая шаткое состояние девичьей психики. Выдыхает рвано воздух, который скопился в легких уже достаточно давно, чувством огненного жжения сдавливая область под ребрами.        В этой игре между охотником и добычей Мэй проигрывает внезапно для самой себя, оказываясь последней. Ломается.

***

      Чонгук сидит на черном кожаном диване, закинув ногу на ногу и слушая мнение Сону, касательно ближайшего будущего клана. Третий расстегнул две верхние пуговицы на рубашке и пятерней проводит по волосам, расслабленно смакуя на языке терпкий виски. Напиток помогает после тяжелого, напряженного дня отвлечься и на какое-то время закинуть в самый укромный угол подсознания все ненужное вместе с приторной ванилью. — Мы должны уповать на лучшее, — продолжает Сону уже порядком вымотавшую Чонгука речь, но остальные наследники старшего стараются слушать внимательно. — Не хочется это говорить, но каждый из нас понимает, что отец не смог бы так резко оказаться прикованным к постели. Еще вчера он был бодр и здоров, а сегодня — лица нет. — Если ты имеешь какие-то определенные предположения, — начинает после долгого молчания Чон, прокручивая граненый бокал в руке. — То говори, не заставляй нас гадать. — Я точно ничего не могу сказать, — старший пожимает губы и обводит взглядом каждого из присутствующих наследников. — Не можешь, или боишься? — усмехается Тен, иронично изгибая бровь. — Брось, мы ведь знаем, кто вероятнее всего окажется к этому причастен. — Младший ведет себя уверенно и говорит твердо, даже несмотря на злостный испепеляющий взгляд со стороны первого. — Ну, тогда просвети нас, — Чонгук указывает рукой на присутствующих в гостиной и скалится, делая новый глоток алкоголя. Он принимает на себя сто тысяч ножевых в виде укоризненных, полных сомнения взглядов братьев, но оттого ему ничуть не больно и не совестно за такие беспочвенные упреки. Они забавляют. — Ты один в нашей семье, да и, наверное, во всей Триаде, на такое способен. — Тен в недовольстве вытягивает губы, в точности также, как это делает его мать, и оттого Чонгуку становится вдвойне смешно. Перенять от суки характер и даже поведение должно быть стыдно как минимум — Чон такого не уважает. — Волчонок, слишком рано оскаливший зубы на родного отца? — Тен, — Чонгук ведет кончиком юркого языка по нижней губе и не снимает хищнического оскала с лица. Он на колено кладет руку и чуть наклоняет голову влево. — Следи за тем, кому ты и что говоришь, пока не остался в один прекрасный момент без языка, — Чон клацает звонко зубами и смеется, вновь глотая виски и замечая, как младший дрогнул. — Прекратите оба, — Сону шумно вдыхает и произносит слова громко, после каждого делая недолгую паузу. — Это бессмысленный разговор, и к болезни отца может быть причастен кто-либо не из нашего клана. — Вполне возможно, — хмыкает Кван и первым поднимается с дивана. Его продолжительный разговор братьев порядком измотал, ведь в подобном он участвовать совершенно не привык. Все дела и решения семьи еще с подросткового возраста полностью обходили его стороной, и родной отец будто бы не желал мальчика до этого допускать. А он и не против — смирился.       Каждый из наследников в итоге уходит в свою комнату, не решая внедрять раздор в и без того не крепкую семью, оставаясь при своем мнении. Чонгук громко хлопает дверью и проходит вглубь комнаты — к широкой, заправленной свежим шелковым постельным золотистого цвета, кровати, и падает на нее пластом. Расстегнул на ходу пуговицы на рубашке и сейчас берется за серебряные запонки с граненым сапфировым камнем в центре. Он вспоминает другие, два более значимых в его жизни сапфира, самые дорогие и драгоценные камни из всех, которые доводилось видеть. Они от подступившей слезной влаги блестели свете ночных фонарей, скрывались под дрожащими веками и изводили Чона тем самым все сильнее, подкидывая в разгорающееся внутри и пламя больше и больше углей.       Они тлеют и теплым пеплом у Чонгука на ладонях оседают, ровно таким же, каким он сам вот-вот осыплется у ног девушки, которая творит с ним вещи невероятные. Чон по своей натуре полигамен, и каждый раз он это доказывает выходными днями в клубах, которые Тэхен уже успел приобрести. Чонгук этот порядок нарушать не хочет, ведь у каждого вервольфа по традиции должны быть свои фаворитки — о любви речи не велось никогда. Он ими успешно обзавелся, и только каждую пометить осталось, чтобы знали, что те ему только принадлежат и трогать их не стоит. Вот только, Чон слишком себя уважает, и никогда шлюху, какой бы качественной она не была, метить не станет. Слишком мелко и низко, совсем не то, что он представляет рядом с собой.       Единственную ему хочется держать под замком, заклеймить и ни на шаг от себя не отпускать, задыхаясь приторным ароматом ванили. Чонгук желает этого даже не меньше, чем скорейшего разрешения всех проблем в семье, что, в частности, зависит от выздоровления отца. Каждый в клане уже на него ярлык виновного в недуге главы повесил лишь из-за вспыльчивого и отчасти слишком самоуверенного нрава наследника. Он наравне с собой ставит лишь единицы, и сам это принимает, не может отрицать собственного выбора. Чонгук обещает себе запомниться каждому в эту эпоху — умереть в забвении он себе не позволит. «Уже завтра она будет здесь»       Чонгук широко улыбается и встает с кровати, чтобы избавить уставшее тело от одежды и принять душ, в котором он так нуждается. Элементы одежды с подтянутого тела спадают на ламинат, и Чон непроизвольно обводит комнату взглядом. Она совершенно чистая и убранная: мебель сдвинута на свои места, постельное полностью заменено, как и многие элементы декора. Чонгука несколько часов не было, но прислуга заметно постаралась над тем, чтобы к приезду наследника все было сделано на высшем уровне, как и обычно. Чонгук иного не приветствует и попросту не терпит.       Тишину комнаты, что нарушаема лишь шорохом одежды, неожиданно разрезает звонкий звонок телефона. Чонгук хмурится и смотрит в экран смартфона, совершенно не понимая, что Тэхену могло понадобиться в такое время. — Слушаю, — только успевает сказать Чон, сразу слушая непривычно быстрый для друга темп речи. — Да, блять, медленнее говори. — Чонгук, я накопал информацию на твою истинную, — он заметно поникает голосом, отчего Чон всем телом напрягается и поджимает в волнении губы. — И я узнал, из какого она клана.