oblivion

      Следующие два дня Мэй пределы своей квартиры даже не думает покинуть — одной встречи с Чонгуком оказалось достаточно. Она отпечаталась в памяти настолько ярко, что теперь каждую ночь во сне приходится видеть черные, словно самая темная и мрачная ночь, глаза. Они прожигают в сознании дыру, мешают кошмары с прекрасным и заставляют просыпаться в холодном поту на сырых простынях. Девушка чувствует себя отныне под постоянным прицелом, ожидая, пока ее участь придет и, взяв в охапку, утащит в неизвестность.       Каждый день Мэй засыпает с мыслью о том, что может проснуться в совершенно другом месте, что окажется снова рядом с ним и больше не сможет противостоять. От Чонгука опасностью веет, даже больше — он и есть опасность, и девушка потому старается оградить себя от его появления хотя бы тем, что кутается периодически в данную Тэхеном куртку стараясь заглушить свой запах, за который он, очевидно, ухватится в первый удобный момент.       И плевать на то, что Чонгук мог запомнить адрес, нанять нужных людей и найти Мэй — его же суку. Она тешит себя надеждами на лучшее будущее, цепляясь за любые возможные ниточки, ведущие к выходу, но сама в глубине души понимает, что это лишь утопия. Чон одним словом разрушит ее, как только посчитает угодным.       Чонгук даже сейчас на кровати лежит и вспоминает о том, что по точно запомнившемуся адресу его должна ждать она. Он чувствует, что девушка бежать от него не осмелится, даже несмотря на то, что «опасный» для него период цикла кончился, и теперь он относительно размеренно сможет мыслить рядом с ней. Чонгук обязательно свое возьмет сразу после того, как разберется с внутренними проблемами клана.       Состояние главы ухудшилось втройне, но он преемника пока так и не назвал, а значит по закону им станет Сону — старший сын. Чон знает, что ни один из братьев не оставит это просто так и начнет делить власть, что так или иначе приведет к смерти одного из них. Или не одного. Чонгук никак не хочет быть замешан в это, а потому план действий продумывает наперед, все же понимая, что перед Сону, который явно решит избавиться от угрозы в лице братьев, он в проигрыше. Семейный совет знает его уже сравнительно давно, а значит не побоится принять сторону старшего, и они все силы поднимут на уничтожение лишних фигур клана.       А Чонгук лишним оказаться никак не хочет.       В клане Ким при совершенно случайных обстоятельствах погибли уже два наследника из шести. Тэхен давно решил действовать наверняка так, чтобы в войне не проиграть и занять место отца, который уже одной ногой в могиле после последнего инсульта. Чонгук в его глазах видит этот огонь ненасытной жажды власти, который Тэхена и ведет к победе. Чон же понимает, что если свою жажду контролировать перестанет, то не спастись никому и ничему от этого вездесущего пламени, а потому — ждет. Первый удар должен быть принят именно им, потому что ясно, как белый свет, что братья против него пойдут в первую очередь.       Ему сложно держать себя в стенах комнаты уже вторую половину дня, по началу которого он так ничего и не сделал. Чонгук порывается привезти Мэй к себе, даже приковать стальными цепями, если не захочет сидеть рядом, потому что иного он не допустит. Без своего личного дурмана обходится уже вторые сутки, но все же продолжает внутреннего зверя в стальных тисках сдерживать и к ней в квартиру ни в коем случае не врываться. Он тогда сможет подвергнуть ее опасности, ровно также, как и себя, стоит всем узнать о его истинной. А Мэй только ему принадлежит, и рядом с ним одним быть дозволено, а стоит кому-то отнять у Чонгука его любимую игрушку, от которой он уже так зависим — виновным лучше бежать на другой континент. Там у них, пусть и малая вероятность, но все же будет возможность спрятаться. — Господин Чон, — раздумья прерывает стук в дверь и внезапное появление дворецкого. — К вам господин из клана Мин… — Юнги? — Чонгук с горящими бодростью и радостью глазами сразу подрывается с постели, прерывая дворецкого. — Да. — Почему ты его еще не впустил? — он хмурит брови, тон голоса на более низкий меняет, раздражаясь с непривычной медлительности и несобранности дворецкого. Мужчина опускает взгляд в пол и гулко сглатывает. Молчит. — Не понял. — Ваш брат… приказал не впускать на территорию особняка ни господ из клана Мин, ни из клана Ким. — у мужчины голос хрипит, и в теле уже виднеется мелкая дрожь, потому что темные тучи чонгукова гнева над ним сгущаются с каждой прошедшей секундой все сильнее. Он видит, как его господин на пару шагов приближается и скалится. — Если ты сейчас же не впустишь моего друга, я отгрызу твою бестолковую голову и наколю ее на пики у главного входа, — Чонгук над дворецким стоит и смотрит пристально, так, что того пробирает до мозга костей от внезапно загоревшихся янтарным цветом глаз. — Я даю тебе десять секунд на то, чтобы Юнги оказался здесь. Ты понял? — Д-да, господин, — мужчина всем телом трясется и кротко кланяется, спешно удаляясь к дверям, за которыми ждет Мин.       Чонгук удивляется тому, что такой четкий и неожиданный приказ отдал именно Сону. Каждый из клана Мин может посчитать это оскорблением, ведь не впустили именно Юнги — второго наследника. Вся семья вполне имеет право принять это на свой счет в целом, и конфликт тогда неизбежен. С чего старший не стал осторожничать — Чонгук устает раздумывать. В чужую голову не залезешь, но он обещает себе разобраться во всей ситуации. — С каких пор ваши псы перекрывают мне дорогу? — Чон слышит знакомый басистый голос за спиной и в один миг от навязчивых мыслей избавляется. — Я сам не понял, что это за выебоны моего братца, — он подходит к Юнги и пожимает ответно руку, сразу же указывая на бордовый кожаный диван у окна. — Так что извиняюсь. — Забей, — Мин усмехается и первым усаживается, устремляя взгляд на вид за окном. — Лучше скажи, почему твоя сука все еще не у твоих ног. — Потому что у нее предположительно пару-тройку дней назад закончилась течка — это первое, — Чонгук поджимает губы и не находит нужных слов, чтобы сказать о самой главной причине, решая действовать напрямую. — А еще она из японского клана. — Какого? От него ничего не осталось после того, как твой отец спустил все силы туда, — Юнги непонимающе хмурится и кусает нижнюю губу, все же осознавая серьезность и важность чистоты именно этой крови. Мешать ее с кровью Чон запрещено. — Араи, кажется? — Да. Почему я постоянно влезаю в подобное дерьмо, — он усмехается, не скрывая нервозности в своих движениях, когда начинает стучать пальцами по подлокотнику. — Мало того, что истинная появилась совсем не вовремя, да и вообще появилась… — Так она еще и с истребленного вами же клана, — Юнги слегка вытягивает ноги, прикрывая глаза. — Тем не менее, пока не поздно, ты должен забрать ее. Она в большей опасности сейчас, чем ты можешь себе представить. — Мне бросать все и ехать? Ты пришел, чтобы сказать не это? — Чонгук несильно возмущается и с дивана почти подрывается, вновь загораясь глазами. — Ты уже видел ее, Чонгук, — Мин также поднимается, но только спокойно и размеренно, слегка поправляя черную ткань джинсов. — Ты чувствовал ее, ты касался ее, и ты хочешь ее. После этого обычно вервольф срывается и забирает свою суку к себе, а ты как конь шахматный тут согнулся и дальше комнаты никуда не выходишь. — Какого черта ты меня начитываешь? — бровь невольно ползет наверх, отчего лицо принимает ироничное выражение, заставляя старшего усмехнуться. — Она здесь в большей опасности будет. — Если ты сейчас же не заводишь тачку и не забираешь ее, то это делаю я, — Юнги замечает, как недобрый собственнический огонек мелькает в глазах младшего, и осознает, что его слова начали неплохо действовать.       Чонгук рычит утробно и напоследок смотрит на Мина исподлобья, всеми фибрами души свое негодование выдает, но все же к совету прислушивается. Понимает, что отчасти Юнги прав, и стоит уже присвоить себе то, что по праву принадлежит ему и никому более. Даже лучшему другу не дозволено бросаться такими словами, но впервые — простительно.       Он наскоро прощается и просит горничную, так вовремя вошедшую, проводить Юнги к выходу, а сам срывает с плечиков куртку и идет по направлению к автомобилю. Слова Мина до сих в голове крутятся и никак не дают покоя, грызут содержимое черепа прямо изнутри, медленно и пытливо, чтобы Чонгук наконец понял, какую ошибку совершал на протяжении всего времени. «Ты ее хочешь»       Хочет. До саднящей, тягучей боли во всем теле хочет, чувствует это каждой чертовой клеткой предательского организма, над которым власти от одной мысли о девичьем запахе и теле — не имеет. Чонгук теряется во времени и пространстве, словно кроме нее ничего не существует более. Он этой крышесносной тяги и желания боится, как огня. Ровно также, как и того, что может Мэй тем самым причинить вред, сделать больно или смертельной опасности подвергнуть. В любом случае он окажется виновным во всем.       Его голова настолько заполнена навязчивыми мыслями о скорой встрече, что он даже не замечает, как бугатти останавливается напротив нужного подъезда. Подъезда, который он запомнил отчетливо, ровно также, как девушка на трясущихся ногах шла к железной двери и пыталась скрыться. Его невольно перетряхивает, когда рука касается холодного металла — все теряется и в глазах мутнеет, потому что он ее открывает и чует. Настолько отчетливо и ярко, что в уголках глаз непроизвольно влага скапливается, а губы растягиваются в широкой искренней улыбке. Он ощущает, как ванильный запах проходит сквозь него, с кровью кипящей мешается и намертво оседает в голове — теперь оттуда никак не вытащить и его уверенный шаг не остановить. Чонгук точно знает, куда идет и за какой дверью Мэй смиренно его ждешь.        А она ждет. Пусть и не знает, когда именно он появится и заставит погибать под пытливым взглядом, которым он остатки ее самообладания и уверенности раскрошит, пустит пылью по ветру и все самое лучшее заберет с собой. Никому не оставит и капли своего сладкого яда. «Я чувствую тебя»       Мэй четко слышит его голос в голове и вздрагивает, пятясь к кровати. Она на ментальном уровне ощущает его присутствие, слышит учащенное дыхание и оттого мелко дрожит, понимая, что теперь не сможет скрыться. Даже не попытается. Не только потому, что бесполезно, а потому что осознание своего полного нежелания падает на голову также сокрушающе и неожиданно, как входная дверь слетает с петель. — Я тебя нашел, — это даже не голос, а животный хищнический рык, который Мэй отныне ни с чем другим не спутает. Это Чонгук, который почти нависает в эту минуту над хрупким трясущимся телом и туманными янтарными глазами осматривает полностью силуэт. — А ты и не пыталась прятаться, правда?       Мэй молчит и тупит взгляд в пол, не решаясь даже звук из себя выдавить. Ей ничуть не страшно, просто конечности прирастают к полу в один миг, слова на языке крутятся, но вместе с мыслями теряются. В голове абсолютная пустота, а в груди — яркий всепоглощающий пожар, среди которого сердце бешено колотится раненной птицей, и оттого уши закладывает, перед глазами — марево. — Я не слышу ответ. — Правда, — отвечает на выдохе, невольно выдавая дрожь в голосе, пусть и в теле скрыть ее даже не пытается. Чонгук надменно смотрит на нее и прекрасно ощущает, видит и оттого ухмыляется, чуть кусая губу. — Ты пойдешь со мной, — он не спрашивает, а утверждает, и его цепкая хватка на тонком запястье тому подтверждение.       От одного касания ее током на максимальном напряжении прошибает, но Мэй ничего против не смеет сказать. Внутри все в сопротивлении разрывается и кричит, приказывает руку вырвать и даже в окно прыгать, лишь бы не идти с ним. Но она словно не слышит ничего, продолжая в полном забвении со стеклянным взглядом его слушаться. Чонгук тянет за нужные нити своей фарфоровой марионетки, которую сам себе обещает отныне беречь и никому не позволять прикасаться.       Теперь, отныне и навсегда, с первым шагом ему навстречу, Мэй оказывается во власти его, из-под которой не выберется, как бы не старалась. Она не понимает, не осознает правильности и ошибочности собственных действий — целиком и полностью доверяется ему. Не доверяется даже.       Повинуется.       Она на Чонгука не смеет даже взглянуть на протяжении всего времени, проведенного в машине. Он сжимает в пальцах руль до хруста и давит педаль газа в пол, а девушка от такой высокой скорости с обивкой сидения почти в единое целое срастается. Не дышит. Разглядывает только мелькающие в окне многоэтажки и силуэты людей, которых становится с удалением от ее дома все меньше. Мэй это не может не напугать, и оттого она сжимает руки в кулачки настолько сильно, что следы от ногтей кровоточащими ранками выступают на ладонях.       Девушка хотя бы этой мимолётной болью пытается притупить бушующий ураган тревожных чувств внутри себя. Он сметает на своём пути все, заставляет всем телом трястись и мысленно произносить все молитвы, которые успела изучить за свои двадцать два. Дрожащие губы поджимает и нервно прикусывает лопающуюся кожицу. Ткани под ней до металлического привкуса на языке трескаются, и Мэй оттого лишь жмурится, но не прекращает.       Чонгук косо на девушку глядит и глубоко втягивает носом накалившийся воздух в салоне автомобиля. Он знакомыми нотками ванили и пряной сладости оседает у него в легких, пускает свои корни глубоко в подсознание и пробуждает все органы чувств, которые решили позабыть о его существовании хоть на долю секунды. Чонгук сам теплил в себе воспоминания о его обладательнице, мечтал ночами сорваться и присвоить себе, греть у груди и девичье тельце вжимать в себя до хруста костей — чтоб никто больше не смел даже частички почуять. — Даже не интересно, куда я тебя везу? — он краем глаза наблюдает за тем, как Мэй гулко сглатывает и всем телом напрягается, словно всю вмиг улетучившуюся уверенность решается вернуть. — Разве ты мне ответишь? — ненароком дрожь в голосе выдает и боязливо поднимает глаза, все же встречаясь с его. Чонгук смотрит с лисьим прищуром и неподдельным интересом, осматривает с ног до головы и вновь втягивает воздух носом. — А ты попробуй. — Тогда… куда мы едем? — невольно заглядывается на мужской профиль и облизывает губы, смакуя на языке ненасыщенный запах бергамота. — Ты убьешь меня, да? — Мы едем в особняк одного из главнейших кланов Азии, где ты отныне будешь жить. Рядом со мной. А убью я тебя лишь в том случае, если ты начнешь меня раздражать или как минимум ослушаешься.       Врёт. Чонгук сам это понимает, и оттого с особым усердием сдерживает на своем лице эту маску безразличия и холодности. Он желает всем своим видом показать, что ей даже нет смысла убегать или прятаться от него. Не из-за того, что он с лёгкостью сможет найти и вернуть обратно, наказать и в конечном итоге на цепь рядом с собой посадить, а потому что он к ней никого не подпустит и не позволит навредить. Чонгук хочет, чтобы Мэй в безопасности себя чувствовала только с ним и ни с кем больше, только в стенах его дома и нигде больше. — Чонгук, — девушка произносит с придыханием и волнительной дрожью, которую унять не в силах, и Чон оттого улыбается. — Пожалуйста, пока есть возможность, объясни мне, что происходит. Я не знаю, что творится моим организмом, когда ты рядом, но я чувствую себя настолько спокойно и умиротворенно, что мой разум просто отключается и я ничего не смогу сделать, — она смаргивает подступившие слезы и шмыгает носом, утыкаясь им в воротник толстовки. — Тогда почему ты плачешь, если я вызываю в тебе такие ощущения. — Потому что мне страшно от незнания причины такого поведения. — тыльной стороной ладони набежавшие слезы сразу утирает и мельком глядит на не понявшего этих внезапных слез Чонгука. — И не надо так на меня смотреть. — Я сам решу, как мне смотреть на свою суку, — он ухмыляется и резко выворачивает руль, съезжая к нужной дороге. Мэй думает только открыть рот и возразить его словам, но замечает поднятую вверх ладонь. — И прекращай беспричинно ныть, иначе я напичкаю тебя успокоительным по приезду домой, — он вдалеке замечает знакомую крышу особняка, и потому скорость немного сбавляет, стараясь вдоволь насладиться временем рядом с девушкой без лишних глаз и ушей. — Пожалуйста, — шмыгает носом, — хотя бы вкратце скажи о том, почему я так себя чувствую. — Ты все равно вряд ли что поймёшь, — Чонгук прочищает горло и замечает боковым зрением ее заинтересованный взгляд. — В общем, между некоторыми вервольфами существует особая связь. Её называют истинной, и именно она связывает нас с тобой. Я не в восторге от такого подарка судьбы, но это ничем нерушимо и непреодолимо. — Ты из-за нее меня тогда нашел? — Я тебя нашел из-за течки, в самый пик которой ты почему-то не дома отсиживалась, а посещала занятия в универе, — Чонгук поджимает губы и шумно выдыхает, явно выдавая свое внезапное раздражение. Усмехается. — Что смешного? — девушка непонимающе склоняет голову на бок и точно в черные глаза заглядывает, но Чонгук упрямо отводит их на дорогу. — Забей, — он никогда не скажет, что спектр эмоций из-за нее меняется из крайности в крайность, а потому подавляет в себе внезапную улыбку и смотрит вновь сосредоточенно и четко. — Ты ведь так и не знаешь, к какому клану принадлежишь? — Единственное, что я знаю о своем прошлом, это то, что родители меня совсем маленькую отдали в приют в Японии, — она наблюдает за тем, как собственные пальцы перебирает, и смаргивает соленую влагу. — Оттуда меня вместе с остальными по какой-то причине распределили по другим детским домам, один из них оказался в Корее, куда я и попала. Потом меня забрали, и весь этот кошмар кончился. — Кошмар? — Чонгук замечает, как Мэй трет запястья и вздрагивает, словно в пустоту глядя стеклянными глазами. — Ладно, можешь не продолжать. Все равно приехали.       Девушка смотрит на огромный особняк за высокими чугунными воротами, которые сразу отворяются, позволяя шерону въехать на территорию. Высокое здание в готическом стиле сразу притягивает внимание, и потому она принимается разглядывать его с неподдельной заинтересованностью, а следом и внутренний двор. Чонгук позволяет на все глянуть лишь вскользь, пока ведет ее от машины до главных дверей.       Сердце внезапно замирает и до ничтожных размеров сжимается, но кровь продолжает гудеть в ушах, будто норовясь перепонки заполнить и разорвать. Оттого голова идет кругом, и тошнит с каждой секундой все сильнее — Мэй не может совладать с собственными мыслями и телом. Чонгук чувствует ее волнение на ментальном уровне, видит каждую мысль, но не решается успокоить или сказать что-либо. Она знает, что в особняке он точно не один, слышит низкие голоса прямо за огромными дверями и дрожит. Хватка на запястье становится чуть слабее, и Чон с уверенностью переплетает пальцы с девичьими, не обращая внимания на ее мысленный бунт и непонимающий взгляд. Стоит ему ощутить и понять, что так Мэй успокаиваешься хотя бы немного, то открывает громоздкие двери.       Чонгуку кланяются сразу две женщины, по внешнему виду которых сразу понятно — горничные. Они осматривают девушку с ног до головы с неким презрением и просят у своего господина верхнюю одежду, которую они с особой осторожностью и аккуратностью убирают в высокий шкаф гардеробной.       Мэй не готова к посещению дома Чон от слова совсем. Даже прислуга осматривает ее с особым вниманием и недоверием, пока Чонгук к своей комнате по длинным коридорам и лестнице ведет. Он ни с кем не хочет столкнуться и что-то объяснять, потому что знает — девушка совершенно не в том состоянии, чтобы преподнести себя должным образом. — Чонгук, — тихо шепчет, понимая, что за огромными, слишком быстрыми шагами не поспевает. — Мне больно, — пытается руку оттянуть немного к себе, вырвать из цепкой хватки, но все старания тщетны.       Чон словно не видит ничего перед собой, все кажется пустым и ненужным ровно до того момента, пока он не обезопасит свое сокровенное и не спрячет в комнате. Ему шестое чувство подсказывает, стучит огромной кувалдой по голове и все в ней — крошит, лишь бы Чонгук понял, что стоит торопиться. Он даже не знает, почему и зачем, отчего пытается ее спасти и действует скорее инстинктивно. Волк никому не позволит разделить свою ценнейшую прелесть с кем-либо еще. — Больно, — Мэй смотрит на краснеющую под его пальцами кожу на своей руке и отводит взгляд, все же понимая, что Чонгук от всего иного абстрагировался и совсем не слышит. Он слышит лишь себя.       Дверь в заветную комнату кажется девушке недосягаемой, хотя завидела ее еще в конце коридора — по массивности можно предположить, что она ведет именно в комнату наследника. Она прикрывает глаза и почти бежит за ним, не в силах такому напору противостоять, и знаешь, что если хоть на секунду остановится — Чонгук потащит волоком. Ей о жёсткий ворс дорогого ковра совершенно не хочется стирать колени, и потому бежит, в то время как он просто идет. Слишком быстро для человека идет.       Все внутри переворачивается и распыляется по воздуху мелкими частицами, когда Мэй замечает, что дверь из темного дерева все же отворяется, впуская обоих в обширные апартаменты. Она раскрывает глаза и спасительный воздух резко вдыхает, словно на время пути забыла, что такое вообще дышать. Слышит над головой учащенное дыхание Чонгука, который глухо шипит мат сквозь зубы, привлекая все внимание. Девушка выпрямляется, и уже было хочет повернуться и спросить, как вдруг замирает. Сердце, с силой отбивая дикий ритм по грудной клетке, медленно поднимается к горлу и вновь перекрывает все пути дыхания. Её мутит. — Какая очаровательная особа, — незнакомый низкий пробирает до дрожи, и оттого все тело ощутимо перетряхивает. — И запах такой… сладкий. — мужчина заметно принюхивается, чуть поднимая голову вверх и улыбаясь уголками губ. — Чонгук, познакомишь? — Сону-хён, — Чонгук выпрямляется и становится прямо перед девушкой, перекрывая обзор. — Мне сейчас будет немного некогда, поэтому прошу из моей комнаты уйти. — Я так долго ждал тебя не для того, чтобы уйти из-за того что ты привел суку, — она ничего не видит, но слышит, как старший делает несколько шагов вперед и вздыхает. — К слову, до этого в твоей комнате я не видел ни одной. С чего вдруг? — Потому что теперь она останется здесь, — он говорит с полной уверенностью и твердостью, отчего под кожей мелкий морозец пробегает и заставляет вздрогнуть. — Да ну? — звонкий смех разрезает тишину пространства. — Неужели ты не знал, что для начала стоит узнать позволения хозяина этого дома? — Не беспокойся, — младший усмехается и натянуто улыбается. — Без его ведома я бы не принимал таких важных решений.       Мэй слышит, с какой холодностью они говорят друг с другом — зеркала и стекла вот-вот начнут от этого мороза трескаться и в мелкий порошок стираться. Атмосфера между братьями ниже минимума опускается, и оттого ее мелкая дрожь пробирает, тонкими длинными иглами пускается под кожу и каждый нерв задевает, вызывая мурашки. Пар вот-вот изо рта начнет выходить от такого резкого похолодания. — У будущего главы ты не хочешь поинтересоваться? — мужчина с ухмылкой глядит на Чонгука надменно, и от такого заявления он сначала опешил, в конце усмешки все же не сдерживая. — Чон Чонгук не против того, что его девушка будет делить с ним комнату, — его голос буквально выплескивает всю иронию и колючесть, которой Чонгук хочет вытолкнуть старшего из комнаты без лишних промедлений. — Следи за своим языком, — напоследок выплёвывает Сону и громко хлопает дверью во время ухода, так и не осмелившись сделать или ответить что-либо еще в ответ на такое высказывание.       Мэй видит, как в глубоком вздохе Чонгук заметно поднимает и опускает плечи, чуть качая головой и смеясь со всей ситуации. Ему даже не интересно, с какой целью Сону все это время торчал в его комнате и успел ли сделать что-либо или найти. Пусть он и не настолько глуп, чтобы какие-то откровенные, компрометирующие материалы в комнате особняка держать, но даже так ему все равно. Чонгуку больше интересно то, как за несколько дней его приветливый и отзывчивый брат стал таким колким и холодным на слова. Он не скупился на вызывающие фразы, и Чон видел, как открыто он на конфликт его выводил. И единственное непонятно — зачем.       Чонгук поворачивается к Мэй, заглядывает в знакомые сапфировые глазки и не может сдержать улыбки. Она дрожит, словно осиновый лист на холодном ветру, теребит нервно край толстовки и до невозможных размеров пытается сжаться — лишь бы исчезнуть хоть на минутку. Когда хлопок двери за спиной услышала, то словно тяжкий груз упал с души, и воздух вдыхать стало в разы легче. Даже перед Чонгуком оказаться совсем одной сейчас кажется более безопасным вариантом, чем между двумя волками.       Единственное, за что девушка успела ухватиться краем уха во время из разговора, так это за слетевшее с чонгуковых губ «девушка», вместо приевшегося «сука». Слово обычное, но с каким-то непонятным теплом и надеждой ей в памяти его хочется задержать немного дольше дозволенного.