oblivion

      В виде оживленного будничного города всегда находилось что-то нечто особенное и весьма манящее, интересное своим движением и непредсказуемостью. Сигналы светофоров меняются согласно своему порядку, три цвета сейчас мелькают перед глазами и кроме себя не дают видеть ничего более. Каждый человек спешит к своей цели, но ровно с тем же рвением хочет сохранить свою жизнь и стоит на месте. Вся эта картина, внезапные ужасающие эпизоды аварий и смертей — видны с панорамных окон одной из главных высоток центра.       Юнги опирается рукой о стекло и продолжает с неподдельным вниманием всматриваться в этот самый взбудораженный, постоянно движущийся мир у него под ногами. Глава клана шумно дышит за спиной и сверлить сына взглядом, ждет ответа на заданный вопрос и начинает с молчаливости второго наследника раздражаться. Он задал четкий и совершенно прямолинейный вопрос о передаче власти именно ему, но Юнги продолжает размышлять над предложенным и все же разворачивается к отцу. — С такой привилегией я окажусь в безопасности только после смерти каждого из моих братьев, — отвечает спокойно и холодно, словно об обыденных вещах сейчас рассуждает. У главы от сказанного твердый ком поперек горла становится, отчего он костлявыми пальцами цепляется за галстук и немного расслабляет тягу. — Именно поэтому я сейчас говорю с тобой, а не с кем-либо еще, — после недолгой паузы мужчина прочищает горло и выдерживает ровное дыхание. — Ты самый рассудительный из моих сыновей, Юнги, и только тебе я могу доверять. — Что ты имеешь в виду? — Мин недобро усмехается и щурится, склоняясь к лицу напротив и вглядываясь в темноту тускнеющих глаз.       Он все еще замечает отблески некогда бушевавшей в ярком пылу жажды власти и сосредоточенности, но не может уловить истины. Все скрывается за плотным пепельным занавесом лжи и тщеславия, которые растаскивают ошметками израненную душу мужчины и не дают ни единому проблеску света прорваться сквозь эту серость. Становится до смешного досадно со всей представленной картины. — Кровь моих сыновей не должна пролиться в любом случае. Если я переписываю место вожака тебе, то ты должен будешь поддержать каждого из своих братьев и не допустить войны, — хриплым голосом утверждает мужчина и откидывается на спинку кресла, окидывая взглядом выпрямившегося над ним Юнги. — Минхо убьет меня, отец, — Мин поджимает губы и скалится, понимая твердость и намеренность оглашенного решения. По коже пробегает неприятный склизкий холод, пробирается своими корнями в недры души, неприятно режет и щиплет — он осознает свою безвыходность. — При любой попытке отобрать у меня что-либо, будь то жизнь или власть — я опережу его. Он мой старший брат, но я ни за что не допущу собственного унижения и тем более смерти. — Юнги, — глава хватает чужой рукав, когда младший решает отойти обратно к окну. — Я не позволю войны своих детей и хочу, чтобы каждый из вас примирился и согласился с моим решением относительно тебя. Только тебе под силу убедить каждого в достоинствах своей кандидатуры. — Да почему ты не можешь понять, — Мин вырывает руку и восклицает, шумно цедит воздух сквозь зубы и пытается достучаться до наполненного собственными убеждениями разума отца. — Каждый из них перегрызет мне глотку за клочок земли и власти, как бы они меня не уважали. Я не хочу лежать в сырой земле и позволять хотя бы одному из них творить раздор и бесчинства, а они будут. Хочешь я предскажу тебе исход правления своего брата? Минхо жадный и будет тянуть все соки с нашего народа и производства, уже никто не будет в безопасности, а будущие главы кланов триады объявят ему войну из-за этой противоречивости и непредельной жадности. Все закончится реками крови и слез, пока я буду догнивать свой век в земле.       Юнги чувствует, как кровь приливает к вискам и шумит в ушах, разгоряченно циркулирует по венам и не позволяет успокоиться. Она лишь ускоряется и возводит его самообладание к точке кипения, а от представленной картины в багровых цветах все начинает перед блистающими медовыми глазами плыть. Капилляры лопаются и заливают белки своей краснотой, все мешается в одно, и непроницаемая беспросветная пелена озлобленности и ярости перекрывает все шансы на мирный исход разговора. Каждая мышца в теле напрягается и заставляет ткань фирменного костюма трещать под натиском, но Юнги из последних сил держится и силится отстраниться от главы. Во взгляде напротив мелькнула искра испуга, которая не может не позабавить разбушевавшегося зверя. — А теперь послушай меня, — мужчина поднимается с насиженного порядком места и за локоть осторожно подводит сына к панорамному окну. — Что ты видишь сейчас перед собой? За что ты готов убить родного брата? — Я не… — Отвечай немедленно, — тон его голоса за доли секунды сменился с размеренного на острый и холодный, поражает все рецепторы своей колкостью и не дает шанса на отступление. — Посмотри на все, что сейчас простирается от твоих ног до самых лесов зарубежья. За что ты сражаешься? — За жизнь, за власть и светлое будущее нашего клана, — без толики сомнения отвечает и с гордостью поднимает голову, всматриваясь зорко в глубины города и затем в расслабленное умиротворенное лицо отца. — Ты готов пролить кровь своих братьев, но должен понимать, что власть привлечет худших и самого тебя развратит до безобразия, сделает ненасытным и жадным зверем. Каждый таковым становится, когда все абсолютное приходит в руки. — Даже если эта самая кровь, кровь нашей семьи, которая сейчас бежит по нашим сосудам, будет капать с моих рук и пальцев, будет засыхать горячими каплями на лице — я не отступлюсь от сказанного. Я убью каждого, кто решит встать на пути моей цели, и ты не властен над этим. — Юнги осторожно вынимает свою руку из ослабшей за время разговора хватки и на пару шагов отступает, давая главе пространство на размышления. — Мы уже давно сами вершим свою судьбу, пора бы с этим смириться, дорогой отец.       Мин делает акцент на последнем слове и почтенно кланяется, выходя из главного кабинета министерства. Он сам не может представить себе мирный договор с близнецами и тем более с Минхо, который уже скалит зубы и в любой подходящий момент перегрызет глотку брату. В сложившейся ситуации глава до невозможности наивен, но даже такой рассудительный и грамотный человек, как Юнги — бессилен. Каждый отныне борется за свое место под солнцем, за выживание и эту кровью родных полученную власть.       Ею желает насытиться каждый, но никто не раздумывает о том, что не всем дано ее удержать.

***

      Чонгук после ухода Сону смог целиком и полностью сосредоточиться на Мэй и ее вопросах, которые она один за другим скидывает на его голову. Девушка чувствует себя рядом с Чоном так, будто в какой-то незримой теплой крепости оказалась и теперь в безопасности, но не может понять, почему именно. Он почти не говорит и отвечает кротко, когда усаживается на большую кровать и подзывает к себе. В горле от испуга вновь становится огромный ком, и кислорода — нет. Перед ней все вновь мешается в единую масляную палитру, голову кружит, и Мэй кроме чонгуковых черных глаз не видит ничего совсем. Они продолжают прожигать своей затягивающей темнотой сквозную дыру в стройном силуэте, ожидая, что хоть на шаг приблизится, но она тушуется и с опаской топчется на месте, сводя ноги вместе. — Боишься? — он усмехается и чуть склоняет голову на бок, всем своим видом выказывая уверенность в словах и действиях. — Я не кусаюсь, — облизывает губы, — не сейчас точно. — Ты меня похитил, и теперь спрашиваешь, боюсь ли я? — руки на груди складывает и иронично изгибает бровь, невольно вытягивая губы.       Видит, что вервольфа ее настойчивость только забавляет, и делать он в таком настроении и атмосфере вряд ли что станет. Мэй осторожно приближается к постели и гулко сглатывает, со стороны вновь чувствуя испытующий острый взгляд, который буквально перекрывает все краники с воздухом и не дает дышать. Совсем. — Ты должна мне доверять, потому что даже несмотря на обстоятельства, в которых мы познакомились, — Чонгук поднимает полный уверенности взгляд и заметно мрачнеет. — Я обязан тебя беречь. Я уже говорил про связь истинных, так что больше повторяться не стану.       С течением разговора атмосфера между ними постепенно становится спокойной и уравновешенной, отчего девушка с каждой прошедшей секундой начинает чувствовать себя легче и комфортнее. Головная боль уже несколько дней подряд беспокоила — стоило лишь задуматься о Чонгуке, но теперь он рядом и с каким-то особым вниманием на неё смотрит неотрывно, и все неприятное улетучилось. Страх и стрессовое состояние после всего произошедшего продолжают с невероятной силой мозг давить и крошить, заставляя после каждого слова паузы делать и тяжело дышать.       Чонгук её действиям и поведению находит оправдание в волнении и непрошедшем испуге после их диалога с Сону, которому Мэй стала невольным свидетелем. И он вообразить не в силах, как продолжит существовать рядом со своей истинной. Чонгук пока только смотрит и теплит в душе желание вновь коснуться мягкой, бархатной кожи, которая в нем необузданные ощущения и табун крупных мурашек вызывает, но боится даже представить, что случится с волком, который ночами будет рвать и метать, подбивая его к настойчивым действиям. Чон готов даже в такие моменты, тяжелые и напряженные, довольствоваться тем, что она с ним одним воздухом дышит и отныне рядом. Он не хочет отпускать то, что так долго искал и желал, не хочет отводить взгляд и дышать в ее отсутствии.       Чонгуку хочется незнакомые чувства в себе подавить и в надежный сейф грудной клетки запереть навечно, чтобы не путали мысли и не мешались, кружа голову до опьяняющего эффекта. Для него это ново и непривычно, словно самое дорогое удовольствие — хочется тягуче растягивать и приторную ванильную сладость бесконечно смаковать, не делясь ни с кем и ни за что. — Чонгук, — неуверенный и тихий голос вырывает его из пут раздумий, заставляя все внимание сосредоточить на тебе. — Я совсем не знакома с устоями вашей жизни, с порядками и твоей семьей. Мне неловко даже с тобой разговаривать, потому что мы фактически не знакомы.       Чон осознает, что в своих поступках и словах оказался слишком резким, действуя совершенно необдуманно и на одних лишь инстинктах. Он своему волку смог доказать — теперь его истинная рядом с ним и в безопасности, будет его согревать, но вот что делать на самом деле дальше, Чонгук и понятия не имеет. Впервые. Мэй в его жизни появилась слишком резко и поперек всего встала, представляя собой полное исключение из всех правил. Пусть и иначе он действовать отныне в силах. — Мы достаточно быстро сблизимся, проживая в одной комнате, — Чон, сверкая янтарем в глазах, натянуто улыбается и с насиженного места все же встает, понимая, что затянувшаяся беседа его ничуть не утомляет, но бьющий в голову запах лишь подкидывает угли в костер его разгоревшегося к девушке интереса и желания. Желания обладать, с которым он может и не справиться вовремя. — И засыпая в одной кровати. — Я не буду, — она заикается, как только ловит на себе потемневший мрачный взгляд черных омутов чонгуковых глаз. Он колко смотрит на неё через плечо и только этим показывает, что фразу продолжать даже не стоит — бесполезно. — Будет так, как я решил, — в его голосе слышится неприятная холодность и твердость, отчего у неё морозец по коже пробегает. — Не лягу я с тобой в одну постель! — Мэй резко подрывается со своего места и хочет опередить Чона, отойти на безопасное расстояние, как только понимает, что голос повысила непозволительно сильно. Вот только сомкнувшаяся на девичьем запястье рука не позволяет и шагу дальше ступить, как только она вырывается вперед. Она по исходящей от него энергетике понимает, что крик стал отправной точкой — волк вышел из себя.       Чонгук смеется, резко тянет девичье тельце на себя и разворачивает, вплотную прижимая к стене. Мэй от подобной близости в один миг становится дурно и душно, потому что антрацитовые глаза напротив заставляют своей тьмой захлёбываться и безвозвратно тонуть, не имея и единого шанса на спасение. Она на их дне видит яркие искры с янтарным отблеском разгорающегося пламени, которое поглотит всю её, её противоречие и упрямство — не смотря ни на что, потому что Чонгука в первую очередь волнует его воля. Он второе запястье фиксирует на стене точно также, на уровне лица, и приближается настолько сильно, что его дыхание опаляет багровеющую кожу щек, и девушка уже противостоять не в силах. Задыхается в нем и теряется, облизывая пересохшие губы и пеплом осыпаясь у его ног. Чонгук начнет дышать — Мэй рассеется по ветру и все же ускользнёт из его власти, потому что иначе он не отпустит. Ему хочется растворяться в небесной глубине её глаз, погружаясь на самое дно, где находит приторную вязкую ваниль.       Вдыхает и прикрывает глаза — боится, что сожрет девичье тело взглядом и из долгого плена высвободит волка, который даже не подавится и свое возьмет. Чонгук отстраниться не в силах, и потому напирает, желая всеми фибрами души и тела сократить расстояние до минимума и задохнуться въевшейся в сознание сладостью и наслаждением. Он если вкусит ее — не остановится. — Сладость моя, — Чон сверкает глазами, ухмыляется и облизывается смачно, склоняясь к её уху и обжигая чувствительную кожу учащенным дыханием. — Прекращай мне перечить, ведь я достаточно стерпел из-за тебя в последнее время и держусь из последних сил. — Отойди, — сдавленно шепчет остатками воздуха в легких и пытается вырвать из крепкой, нечеловеческой хватки свои руки. — Пожалуйста. — Иногда мне кажется, — Чонгук медленно, осторожно отстраняется. — Что ты специально меня выводишь ради таких моментов, — он скалится, обнажая белоснежные клыки и наблюдая за отчаянными попытками от пронзительного взгляда скрыться и вырваться. В ответ на сопротивление лишь сжимает нежную кожу на запястьях сильнее, не боясь оставить синяков. — Неправда, — Мэй несмело опускает взгляд и все же прикрывает дрожащие веки, не в силах стерпеть усиливающийся с каждым мигом натиск. — Ты останешься в этой комнате, и я свое решение менять не буду, — Чонгук чеканит каждое слово твердо и уверенно, все же отпуская ее руки и отходя сразу на пару шагов. Он с трудом своего волка сажает на стальные цепи и сдерживает, пусть и знает, что ненадолго, но пугать ее не хочется. Больше организм не выдержит, и умом она точно тронется.       Мэй на пол оседает от бессилия и непрестанно трепещущего в груди сердца, что раненой птицей в грудь бьется и заставляет кровь прибывать к ушам и закладывать. Глаза застилает мутная, туманная пелена, и девушка старается голову не поднимать — страшно. Чонгук за несколько секунд свой рассудок растерял мелкими крупицами и растворил в этом кукольном стеклянном взгляде, которым она на протяжении всего времени его профиль сверлила. Он видит, как Мэй перед его ногами опадает и морально рассыпается, чувствуя свое бессилие. Забавляется. — Хотя бы дай мне время свыкнуться со всем, — дрожащий голос разрезает воцарившееся в комнате молчание и острым лезвием задевает Чонгука, оставляя свежие глубокие раны совести кровоточить и самообладание крошиться в щепки. — Я не смогу вот так… — Поднимайся, — он перебивает и тяжко вздыхает, испытывая болезненные уколы тонких игл собственных убеждений.       Мэй пытается его послушать и взять тело под контроль, унять нескончаемую повсеместную дрожь и все же подняться на ноги — получается, пусть и не сразу. Чонгукова рука дрогнула с целью помочь ей выпрямиться наконец, но она сразу же становится перед ним в полный рост и снова смотрит. Он под этим пытливым взглядом сразу тает, распадается на миллионы атомов и вновь собирается благодаря ему же — иначе существовать не может. — Что еще ты от меня хочешь? — Мэй спрашивает сиплым голосом, натягивая по привычке рукав толстовки вниз от волнения. — Ударишь меня? Оскорбишь? — глотает вязким, тугим комом обиду и рвано выдыхает воздух, продолжая мужской стан взглядом изничтожать. — Что еще мне вынести, чтобы ты, наконец, успокоился? — Приветствовать моего отца, — совершенно спокойно отвечает на ее незримую борьбу надменным, колким взглядом. — И затем тебе подготовят комнату.       Мэй от подступившего внезапно удивления раскрывает рот, и уголки губ сами непроизвольно ползут вверх, а сердце замирает. Чонгук слишком долго убеждал её в непоколебимости и твердости своего слова, напирал с такой мощью, что девушка пеплом у него на ладонях оседала и осыпалась, в собственном отчаянии и унынии утопая, как вдруг резко все пресекается. Без предупреждений и лишних слов Чон к собственному удивлению меняет в корне мнение, понимая, что, так или иначе, её слезы — действенны. Они не вызывают в нем жалости, не смягчают, но влияют на сознание с какой-то особой осторожностью и правильностью, которые Чонгук пока разглядеть не в состоянии. — Я не в том виде и состоянии, чтобы видеть его, — Мэй взглядом и кивком головы на собственный, чрезмерно повседневный и заурядный вид указывает, вызывая усмешку со стороны. — Можешь просто сообщить о том, что вот я здесь. Надеюсь, что он скажет мне уйти немедленно, но все же… — Это он приказал мне забрать свою истинную, во что бы то ни стало. Так что, в любом случае, ты выйти отныне из этого здания не посмеешь без моего позволения, — он смотрит на девушку свысока и ухмыляется, новый ураган эмоций негодования в ней вызывая. — Мне стыдно показаться вот так, — она натянуто улыбается и бегает взглядом по комнате, вновь боясь испытать на себе чонгукову злость и ярость.       Он на пару шагов приближается и облизывает медленно губы, нарочно показывая острый кончик языка — Мэй замирает и гулко сглатывает. Ей вновь становится не по себе от такой непостоянности Чонгука, эмоциональный разгон которого меняется в доли секунды и настолько быстр, что она боится не поспеть и вновь упасть. Он снова раздавит, заставит пред ним расколоться и разбить остатки гордости и здравого рассудка — иначе свое согласие не выявит. Не останется сил противостоять. Она сломается, как игрушка. — Он не в том положении, чтобы смотреть на твой внешний вид, — наскоро шипит Чон над ухом и вновь обхватывает запястье, покрасневшая кожа на котором все еще болит и горит, заставляя от неприятных ощущений морщиться. — Пойдешь сама? — Пойду, — недовольно шепчет и выдергивает руку, когда он хватку чуть ослабляет и тут же улыбается с её раздосадованного выражения лица. Мэй не видит смысла противоречить, потому что боится того, к чему это в итоге приведет подобное упрямство.       Чонгук напоследок окидывает девичий стан оценивающим взглядом из-под полуопущенных ресниц и решается поскорее выйти из комнаты, температура воздуха в стенах которой колеблется с бешеной скоростью, кружа голову обоим. Только вот, Мэй с ума начинает сходить не из-за скачков температуры — настроение Чона настораживает, и даже более того, пугает. Она хочет ему выразить все свое недовольство, даже готова разбить чертово окно и избавить себя от нескончаемой отныне муки рядом с ним, выпрыгнув. Но когда Чонгук одаривает взглядом своих агатовых глаз, выдавая моментами их янтарный животный блеск, когда тяжело дышит над ухом и утробно рычит, злость свою не сдерживая — Мэй распадается на атомы.       Он это видит и с особым удовольствием наблюдает эту противоречивость самой себе, которая постепенно уничтожит её самообладание вовсе — собственное самолюбие тешит, понимая, как сильно на неё влияют связывающие их узы, которые резко и с диким треском все предрассудки ломают и уничтожают. Его цель медленно, но верно, течет ему прямо в руки. — Господин Чон, — в комнату влетает дворецкий, прежде постучав, но позволения не дождался. Чонгук бросает в его сторону полный недовольства, темный взгляд, отчего тот начинает заикаться и нервно хватать ртом воздух. — Старший господин, ваш брат Сону, несколько минут назад попал в автокатастрофу, — мужчина гулко сглатывает и бегает глазами по лицу напротив, выискивая хоть толику эмоций. Вот только, на лице Чонгука даже мускул не дрогнул — лишь тень ухмылки мелькнула на губах и тут же исчезла, оставляя прислугу в полном недоумении. — Исход летальный? — Да. «Еще бы»