oblivion

      Чонгук дворецкого отсылает и пытается с мыслям собраться, стараясь присутствие Мэй хотя бы несколько секунд игнорировать. У него широкие плечи часто вздымаются от тяжелого дыхания, а глаза по комнате бегают, словно вновь ища вещь, за которую можно зацепиться и в очередной раз швырнуть в стену, сломать, разорвать и на атомы разложить, потому что иначе свою агрессию выплеснуть не может. Он чан со злостью и яростью питает мыслями о предстоящих сложностях, о вопиющих криках обвинений и оскорблений, которые семья будет копьями колоть в его спину. Чонгук горит глазами, капилляры в которых от нарастающей агонии бешенства почти лопаются, а радужка заливается янтарным полотном — волк рвет все цепи.       Чон поворачивается резко к девушке и замирает, с придыханием осматривая дрожащий стан. Он вновь вызвал в ней страх, повернулся, показал белоснежные острые клыки и нечеловеческие, животные глаза, взгляд которых при виде ее заметно смягчается. Мэй не дышит, потому что воздух рядом с Чонгуком кажется ядовитым — в нем кожа обугливается и плавится, и она словно чувствует этот запах горелой плоти, что обволакивает легкие полностью и перекрывает доступ к кислороду. Вот только тлеет и догорает тусклым пламенем чонгуково самообладание и выдержка. Он хочет сорвать свое зло на чем-то, на ком-то, и перед ним — Мэй. — Чонгук, — она поджимает губы и почти шепчет, опасаясь с места двинуться хоть на сантиметр. — Мне очень жаль твоего брата, — осторожно поднимает ладони вверх и бегающим в панике взглядом замечает, как он медленно ступает к ней.       Хищник к своей добыче приблизился непозволительно близко и готовится схватить. — А мне нет, — скалится, обнажая волчьи клыки и облизывается. Чонгук хрипло выдыхает и склоняет голову набок, с ног до головы осматривая трепещущее девичье тело. Мэй слышит утробный рык и в ту же секунду падает лопатками на твердый пол.       Чон одолел расстояние в несколько шагов за секунду, что девушка даже не сразу поняла, заметив одну только мелькнувшую черную тень. Он одним несильным касанием к плечу прикладывается, и она ощущает, как ноги подкашиваются и тело тянет вниз. Над ней — озверевший от ярости Чонгук, которого Мэй боится до смерти. Теряется в пространстве, во времени, как только видит свое отражение в глазах напротив, что плескается на дне сгущающейся тьмы янтарных глубин и тонет, захлебываясь ужасом и мраком. Неконтролируемая от подступающей истерики дрожь перекрывает доступ к кислороду и огромным комом встает поперек горла, заставляя ее собственными слезами давиться.       Чонгук сквозь плотную мутную паволоку застелившей сознание ярости не видит ничего, даже эмоции чужие не читает — чувствует. Он ими своего волка питает, заставляет свою истинную почти навзрыд плакать, пытаться к здравому смыслу ведущую нить найти и достучаться своими просьбами — тщетно. Девушка рвано выдыхает и заходится крупной дрожью, когда он нависает грузной тенью. Она слышит бешенный стук загнанного сердца, которое словно через горло норовит выпрыгнуть и погибнуть, чтобы не испытывать на себе этот смертоносный всепоглощающий пожар гнева. Мэй прикрывает глаза и пускает соленые ручьи слез стекать вниз по лицу, рефлекторно за чонгукову рубашку цепляется и скулит, тяжелое дыхание ощущая в районе шеи. Оно кожу опаляет и заставляет ее углекислым газом давиться от жгучего чувства, которое по всему телу с сумасшедшей скоростью распространяется и приковывает обессиленную ее к полу. Намертво. — Чонгук, пожалуйста, — Мэй даже не понимает, чего просит, но не может кроме его имени и цельного слова из себя выдавить. Все иное теряется в сумбуре мыслей и эмоций, крутится на языке, но она все глотает вместе с солеными слезами и внезапно распахивает глаза.       Чон буквально секунду видит в нескольких сантиметрах от лица эти завораживающие небесные глубины девичьих глаз, в которых желает скорее тонуть и безвозвратно пойти на самое дно — как вдруг из виду их теряет. Чонгук хмурит брови и непонимающе бегает взглядом по полу, на котором еще секунду назад Мэй заливалась слезами и его имя мантрой шептала, ища спасения от этой исходящей из самых недр его души тьмы. Он чувствует, как в его груди непередаваемые приятные ощущения тягучей патокой растекаются, в избытке его изнутри наполняют и заставляют сдавленно выдохнуть.       Чонгук опускает взгляд к источнику своего света и тепла, замечает дрожащее девичье тельце, что с особой осторожностью прижимается к его груди и загнанно дышит. Мэй все сомнения и страхи откидывает прочь, вверяет себя его рукам и своими тонкими, трясущимися обвивает его шею и наконец шумно выдыхает удушающий воздух. С каждым мигом она все сильнее льнет к мужскому телу, сжимая в руках ткань его рубашки, которая вот-вот трещать начнет под столь сильным напором. Девушка собственные действия и мысли не контролирует от слова совсем, подставляет добровольно грудь под ножевые удары и уже готова услышать реквием с небес, но ничего. Эта неизвестность и безответная пустота ее изнутри разрывает, всеми изощренными способами уничтожает, собирает в единую горсть пепла, к чонгуковым ногам осыпавшуюся, и оставляет на него. На его волка, в чьих глазах она читала неумолимую жажду и смертоносную ярость.       Мэй оттого свои жмурит и не хочет раскрывать, вновь наблюдать этот кошмар и ментально умирать. Впервые осознала, что Чонгук в гневе невероятно страшен, он рвет и мечет, спуская с цепей дикого зверя, что так жаждет крови. Он за себя не отвечал вовсе, пока не почувствовал девичьи руки, так осторожно и нежно обвивающие его шею, и на ней же — сбитое палящее дыхание.       Чон наконец успокаивается, все также продолжая дышать загнанно, вот только уже осознает, что происходит на самом деле. Плотная паволока с его глаз спала и обнажила происходящую реальность, в которой истинная его из бездны забвения вытаскивает своими трепетными касаниями и неразборчивым шепотом. Для Чонгука он словно снисходил с небес, опускался к его загнивающей в душе преисподней и спасал, заполнял пустующую черную дыру внутри него и возносил наверх. Сейчас он вновь глаза прикрывает и вдыхает разряженный остывший воздух, заполняет до предела легкие витающей ванилью и улыбается, словно сумасшедший. Чон в полном забытие и непроглядном тумане, что в его сознании воцарился и все еще мешает мыслить рационально. Он кладет ладони на девичью спину и глубоко вдыхает сладостный запах, вновь утопая в своём личном дурмане. Мэй продолжает соленой влагой слез пропитывать его рубашку и скулить, цепляясь за широкие плечи. — Прости, — шепот обжигает ушную раковину, и она этот же ожог чувствует на своей душе после слов извинения. Чонгук чуть отстраняется и подушечками больших пальцев стирает с раскрасневшихся щек влажные дорожки слез, заглядывая невольно в глаза и снова замирая.       Черные ресницы, что обрамляют густо веки, сейчас от волнения дрожат часто и отбрасывают на лицо еле заметную тень от заходящего солнца. Багровые лучи купают комнату в своём тепле и сквозь прозрачный тюль просачиваются, отблесками на молочной коже под чонгуковыми руками играя. В нем утопает все, ровно также, как и они во взглядах друг друга. В антрацитовой темноте глаз напротив Мэй читает благодарность и благоговейный трепет, а он в ее — угасающую тревогу и восходящее влечение, без которого она бы не рискнула ему на шею кинуться и забыться. — Спасибо, — он осторожно поднимает девушку на ноги и растрепавшиеся смоляные локоны на ее макушке слегка поправляет, совсем не понимая, откуда такой прилив нежных чувств исходит. — Мне нужно разобраться с произошедшим, поэтому пообещай, что посидишь тут и не будешь пытаться убежать. — Меня же все равно поймают, — она старается с ним взглядами не пересекаться, и потому склоняет голову и смотрит на собственные ноги. — Правильно думаешь, — Чонгук усмехается и касанием к подбородку поднимает ее лицо, вновь полюбившиеся черты рассматривая внимательно.       Он напоследок силится что-то сказать, вновь испытывает это нечеловеческое, сильное к ней влечение, желает тепло девичьих рук почувствовать на своей коже, но сразу осекается и пару шагов назад ступает. Чонгук все еще видит мелкую телесную дрожь, и потому не решается даже слова вымолвить — уходит.       Мысли о его внезапном срыве и том, что он в первые же дни так сильно напугал свою истинную, чуть не убил — причиняют неслабую головную боль и заставляют ругательства в свой же адрес шептать. Чонгук не сдержался и на первый же зов сладкого запаха кинулся, словно вконец зависимый наркоман, и удивляется, что не сожрал ее прямо в аудитории университета или в машине во время недавней течки. Тогда у него тормоза срывало окончательно и бесповоротно, вот только он держался из последних сил и самое лучшее оставлял напоследок. Он справился тогда, но не сейчас.       Перебивает ненужный подсознательный сумбур предстоящими рассуждениями о смерти старшего брата в семейном кругу. Чонгука собственное спокойствие и уверенность ничуть не пугают — он знал, что рано или поздно эта война будет открыта смертью одного из наследников. Она началась для него совсем даже не внезапно. Чонгук ждал.       Чон спешно проходит в отцовскую комнату и не замечает мельтешащей повсеместно прислуги и братьев. Двух оставшихся. Стоит ему оказаться наедине с семьей в четырех стенах — все иное утихает, угасает и восвояси отправляется. Наступает кромешная тьма и тишина, нарушаемая учащенным от злости дыханием младшего. Чонгук несколько пар глаз на себе сразу чувствует, и они словно испытывают и насквозь его пытаются просветить, вот только ничего. Он в непроницаемую призму спрятал свое истинное лицо и теперь с полным безразличием приближается к отцовской постели. — Ты, — сквозь зубы шипит Тен и весь трясется от злости на пришедшего брата. — Как у тебя вообще совести хватило появиться здесь?! — Тен, — сидящий рядом Кван кладет ему руку на плечо и усаживает одним движением на место, как только младший порывается встать. — Успокойся. — К чему такие громкие слова? — третий с нахальной броской ухмылкой придвигает к себе пустующий стул и наравне с остальными усаживается подле кровати. — Не стыдно говорить такое своему хёну, да еще и при отце? — он откидывается на спинку и перекидывает ногу на ногу, всем своим видом и выражением лица выказывая неподдельную самоуверенность. — Лучше бы ты разбился на машине вместо Сону! Всем нам стало бы легче! — младший подрывается с места и не взирая на ошеломленный взгляд ослабевающего с каждым днем отца, все же повышает голос и на Чонгука почти кидается, если бы не остановивший его Кван. — Это ты убил его! Только ты на такое способен, чертов бездушный выродок! — Я сейчас глотку тебе перегрызу за эти слова, — голос слышится в несколько раз ниже, пробирает до леденящей дрожи, и младший даже на несколько секунд застывает, немо хватая ртом воздух. — Кто ты такой, чтобы в подобном ключе говорить со мной?       Тен замирает и не находит слов для ответного удара. Он ждет, пока второй брат или отец вступятся и хоть что-то скажут на такую дерзость, но понимает, что проиграл. Чон говорит без насмешки и издевки, как оно часто бывает, и потому младший потерялся. Не был к удару поддых готов вовсе. — Сядь, — рявкает Кван, рывком усаживая младшего на стул.       Чонгук выслушивает отца наравне с остальными присутствующими, и замечает, что глава заметно увял и иссох за несколько дней. Он бледен и невероятно слаб, и даже голос его прежнюю силу и твердость не являет — от них остались лишь мелкие крупицы и затихающее эхо.        Мужчина часто кашляет и держится за сердце, когда замирает и с придыханием говорит о смерти старшего сына, который уже был полностью готов к тому, чтобы на посту лидера его сменить. Глава прекрасно понимает, что угроза исходит от одного из сыновей, и как бы талантлив он не был в чтении людей, ни в ком он не видит сокрытого. — Чонгук, — отец напоследок обращается к нему, предварительно прося встать. — Когда смерть доберется до меня, ты должен будешь занять место главы.       Подсознательно он уже слышит возмущенные крики младшего брата и участников внутрикланового совета, которые только недавно смогли узнать наследника в деле. Кван совсем не удивлен сейчас, лишь отводит взгляд и сдержанно улыбается, потому что заранее знал о своем проигрыше во всей этой борьбе. Чон же подобную ответственность принимать на свои плечи не боится, рад, что задача ему вдвое облегчилась и сейчас все само капает в руки, не заставляя его утруждаться излишне. Тен явно шокирован, но воле отца противиться не осмелится — без того сказал уже слишком много. В ответ на указание отца остальные лишь поднимаются и почтенно кланяются, пока третий с позволения совсем скоро удаляется из покоев обессиленного затянувшимся разговором главы.       Чонгук от отцовской комнаты до своей доходит буквально за несколько секунд, совершенно не желая оставаться с семьей наедине и обсуждать с братьями новое назначение. Он точно знает, что его покорно и тихо ждет Мэй, продолжает каждую вещь в его обители пропитывать своим сладким запахом, которым он ночью точно надышаться не сможет — задохнется. Ему до сих пор сложно прийти в себя после недавнего срыва, помешательства — Чон и сам не знает, что это было, но безмерно благодарен истинной за то, что она из этого забвения его своими объятиями, касаниями дрожащих рук смогла вывести. Он во всем винит их истинную связь, и в собственных суждениях уверен полностью.       Девушка в ступоре после его ухода стояла еще несколько минут, стараясь наконец остановить беспрерывный поток слез, и, чтобы отвлечься хоть как-то, принялась рассматривать его комнату. Чонгук ничего не запрещал и не говорил о неприкосновенности своих вещей, и потому она бегло окидывает взглядом какие-то непримечательные детали. На высоком комоде стоит несколько фоторамок, за стеклом которых изображена семья Чон в полном ее составе. — Это Чонгук, — девушка тепло улыбается и говорит сама себе, когда берет в руки фотографию, где запечатлены три маленьких мальчика. Чон от остальных отличается своей яркой улыбкой и взъерошенной копной смоляных волос, и Мэй вовсе начинаешь сомневаться в том, что это маленькое пухлощекое создание переросло в настоящего хищного зверя, который притащил ее в свою обитель, словно вещь.       Она вновь возвращается к первой рамке, рассматривая каждого члена правящей семьи внимательнее, и удивляется, завидев подле сидящего главы двух женщин. Они улыбаются натянуто, и Мэй в глазах даже через фотографию читает грусть и отчаяние, которые в густую массу с принуждением мешаются и плотным занавесом перекрыты. Но она видит отчетливо и безошибочно, потому что отчасти каждую из них понимает. Они, несмотря ни на что, выглядят престижно, дорого и очень статно, полностью соответствуя своему статусу и мужчине, рядом с которым находятся. — Значит, здесь есть и другие… суки, — последнее слово девушка из себя буквально выдавливает, потому что оно на языке не вяжется совсем и кажется до тошноты отвратительным, но даже через силу она решается привыкнуть к этому наименованию. — А это… — Мэй хмурит брови и внимательно разглядывает маленький черно-белый портрет женщины на тумбочке у кровати. — Красивая. — Красивая, — знакомый баритон за спиной слышит и непроизвольно вздрагивает, почти роняя из рук затертое временем изображение. — Любопытная? — Вовсе нет, — девушка смущенно отводит взгляд и вновь начинает собственные пальцы нервно теребить, всем своим видом на лице Чонгука вызывая теплую улыбку.       Он не знает почему и с какого времени ее вид в нем пробуждает неизвестные теплые чувства, которые словно в коматозной агонии бьются и пытаются сквозь заледеневшую глыбу чонгуковой души пробиться, растопить и пробудить человечное, вот только — тщетно. Чон чувствует в себе эту чертову дисгармонию, которая отзывается покалыванием на кончиках пальцев при одной только мысли о девичьем смущенном лице. Ему хочется звонко зубами клацнуть и наконец прикусить тонкую молочную кожу на шее, которая, он уверен, на языке смакуется еще приятнее и слаще ее запаха.       Мэй старается Чону в глаза не заглядывать, когда он на несколько шагов ближе оказывается и осторожно вынимает из ее рук фотографию, при этом невзначай проводит кончиком языка по своим губам, привлекая внимание. Она за этот жест невольно цепляется взглядом и даже не замечает, что бумажки в руках уже нет, когда Чонгук чуть склоняется и ставит ее на тумбочку за ее спиной. Ему с этой неловкости и минутного ступора хочется засмеяться в голос, потому что девушка часто хлопает ресничками и разомкнула губки, застыв. Большими глотками она вдыхает запах бергамота, который тягучей пряной патокой растекается внутри и закипает вместе с кровью, стоит Чонгуку вновь оказаться так близко. — Скоро твоя комната будет готова, — Мэй словно из ледяной воды выныривает и моментально трезвеет от твердости его тона. — Назовешь список необходимых вещей прислуге, и тебя обеспечат всем.       Чонгук незаметно оказывается уже поодаль от девушки, расстегивая пуговицы на рубашке перед зеркалом. Мэй на несколько секунд буквально к полу прирастает и не дышит, прикусывая сильно губу. Внутри все переворачивается, как только она видит участки оголившейся кожи, и сразу отворачиваешься, прикрывая ладонями лицо. Он с подобной реакции усмехается и качает головой, продолжая вынимать пуговицы из петель. Чувствует себя совершенно уверенно и ничуть не смущается чужого присутствия, словно нарочито медленно высматривает в шкафу нужного цвета и фасона рубашку, продолжая украдкой поглядывать на истинную, ухмыляясь. — Ты куда-то собираешься? — Мэй неожиданно для самой себя выпаливает и тут же до боли прикусывает губу, зажмуривая глаза. — А тебя это волнует? — он усмехается и с плечиков все же стягивает черную шелковую, не торопясь накинуть ее на торс. — Меня волнует то, почему ты начал без предупреждения раздеваться. — Потому что это моя комната, — он отрезает внезапно резко и холодно, отчего она дальше даже не решаешься продолжить диалог.       После недавнего происшествия Мэй себя чувствует рядом с Чонгуком более уверенно и свободно, словно смогла дикого зверя приручить и теперь готова на все, но все же осознает — все произошло благодаря неистово тянущей их друг к другу связи. Она ее жизнь только лишь и спасла, потому что иначе вервольф несмотря ни на что сожрал бы, даже глазом не моргнув. С каждым проведенным моментом рядом с ним, девушка словно ощущает, как эти узы между ними укорачиваются и на невероятной скорости продолжают сближать две трепещущие от собственного непонимания души, сердце буквально подставляя под ножевые удары с его стороны. Мэй знает, что нельзя вот так быстро Чонгуку довериться, потому что, в любом случае, она для него остается безродной сукой, чей клан сама даже не знает. Иначе говоря — никто. И от болезненного принятия всех вещей его реальности, его жизни и порядков — девушка снова давится воздухом и непреодолимый страх ощущает.       Чонгук через отражение в зеркале продолжает сверлить взглядом чужую спину и все же испытывает какое-то неосознанное чувство тревоги, которое мелкими каплями кислоты капает по сердцу и разъедает, заставляя вновь в себе все ворошить и причину искать. Он с Тэхеном о встрече договорился уже давно, вот только ее дрожащий от неуверенности голос и внезапно заданный вопрос, от которого внутри на миг что-то защемило, заставил Чонгука в правильности собственного поведения усомниться и принять прежнее состояние, вновь огораживая себя от нежеланных мыслей и ощущений, что только рядом с истинной дают о себе знать и истлевшее сердце заставляют биться чаще. Чон боится пред этим оказаться слабым — под чувствами окажется захоронена ярость. — Извините, — с тихим стуком в дверь в комнату с опаской заглядывает миловидная женщина, что поспешно кланяется Чону и окидывает Мэй взглядом. — Позвольте мне показать вам вашу комнату, — она сдержанно улыбается, и девушка боковым взглядом наблюдает за Чонгуком, что рубашку уже застегнул и прислуге кротко кивает. — Мисо, — напоследок он обращается к женщине, когда та уже начала ей что-то говорить. — Обеспечьте ее всем необходимым, — он в ответ получает почтенный поклон и обещание в непременном выполнении указания. Наблюдает за тем, как дверь перед девичьим лицом закрывается и Мэй напоследок поднимает взгляд, все же с его встречаясь и замирая сразу.       Чонгук слышит, как сердце особенно сильно стучит в грудную клетку и делает кульбит, заставляет затаить дыхание на тот миг, что он сквозь темноту заметил два горящих сапфира.

***

      Клубные биты с силой бьют по перепонкам и вгоняют танцующую толпу в еще больший экстаз, что вызван алкоголем и дурью с табаком попеременно. В душном зале ощущается особая атмосфера, которая каждого пришедшего утягивает в свой бездонный темный омут сумасшедшей ночи. Здесь царит лишь дурман, похоть и бесконечная ненасытная жажда всего, на что человеческая сущность нацелился. Вокруг витает запах разврата и блядства, который каждой клеткой тела ощущается, впитывается и просачивается все глубже — его не перебьет ничто и никогда.       Чонгук по привычке зачесывает волосы назад рукой и ещё у входа замечает хозяина всего этого хаоса — Тэхён на своём особом месте расположился и закинул голову назад, словно сливаясь в единое целое с опьяняющей атмосферой заведения. Он по собственному установленному порядку держит подле себя двух сучек, которые к нему буквально ластятся и всеми способами стараются доставить в еще большее наслаждение. — Какого черта, — Ким хмурит брови и непонимающе оглядывает подошедшего так скоро друга. — Я уже думал, ты даже суку свою сюда притащишь, — он пьяно смеется и высовывает язык, закатывая глаза, отчего Чонгук укоризненно качает головой и доливает в стакан, который Тэхён одним залпом осушает. — Моя сука — это последнее, что должно тебя сейчас волновать, — Чон придвигает к себе второй стакан, когда падает на черную кожаную обивку дивана и оценивающим взглядом окидывает сидящих рядом с Кимом девушек. — Поделишься? — он скалится и наливает себе виски, двойной порцией сразу заливаясь. — Смотри осторожнее, — он ухмыляется и хихикающую, явно пьяную и обдолбаную блондинку перекидывает почти на чужие бедра. — А то дома сучка покусает, — он показушно морщит нос и рычит, вновь заливаясь звонким смехом. — Иди нахуй, — Чонгук из кармана выуживает пачку сигарет и закуривает, принимая развратные касания со стороны девушки и откидываясь оттого расслабленно на спинку, чувствуя, как та призывно на бедрах ерзает и шепчет что-то несвязное на ухо, вызывая ухмылку.       Чонгук откровенно кайфует от умелых женских рук под черным шелком своей рубашки, когда она осторожно губами уха касается и якобы невзначай облизывается, задевая языком чувствительную мочку. Он гулко сглатывает от разливающейся по всему телу тягучей смеси возбуждения, которая с никотином и алкоголем мешается, полностью затмевает разум и заставляет забыться. Чон забывает совершенно обо всем, пока глотает жадно виски, будто пытаясь скорее от болезненной противной реальности убежать и забыться в грязных от похоти руках блондинки. Он знает, что она его до vip-комнаты этой ночью доведет точно, и ничуть не отталкивает, наоборот — сжимает в руках упругую задницу и выбивает из груди первый мелодичный стон. Чонгуку он сладким медом обволакивает слух и вследствие — разум.       Чонгук забывается совсем, перекидывается изредка с Тэхеном парой фраз, но тот его и не теребит, зная, что в это время ему особенно сложно и нужно расслабиться как можно скорее. Ким для друга суку приглядел сразу, потому что знал, что ему в первую очередь нужны литры алкоголя и качественный секс. Эта девушка — единственно верный вариант. Тэхену напоследок только пришлось сопроводить туманным взглядом вскоре удаляющуюся пару, что в сторону спальных комнат идет. И точно с единственной целью.

***

      Мэй просыпается в новой комнате от внезапного грохота и стука в дверь, которая почти с петель слетает, когда из-за нее показывается уже знакомый, наизусть выученный мужской силуэт. Внутри от страха все вновь сжимается, и она с силой зажмуривает глаза, сильнее вжимаясь в подушку, стараясь пристальный взгляд игнорировать и сделать вид, что спит и совсем ничего не ощущает. Черная пара глаз ее со стороны буквально сверлит, горит ярким пламенем желания и заставляет на постели сжиматься до ничтожных размеров и прятаться. Пусть и некуда, потому что перед Чонгуком она сейчас словно распятая, готова собственное тело и душу принести в жертву, лишь бы он снова не терзал и не делал больно. — Я знаю, что ты не спишь, — девушка вздрагивает от его ледяного тона, и ее словно кипятком окатили — замирает и перестает дышать на несколько секунд, понимая, что он приближается вновь медленно и тихо. Но она слышишь. — Блять, как же ты пахнешь.       Чонгук носом втягивает запах и прикрывает глаза, закидывая голову. Мэй осторожно вдыхает раскаленный воздух и морщится от тошнотворной примеси алкоголя, табака и чего-то еще, что беспощадно полосует острым лезвием нутро и все внутренности словно наружу выворачивает. Она заходится от противных ощущений крупной дрожью и резко раскрывает оттого глаза, понимая, что невыносимой пытки больше сдерживать не может. — Какая же ты красивая, — он ухмыляется и тянет к девушке ладонь, в попытке прикоснуться к бархатной коже лица, но она на другой конец кровати буквально отскакивает. — Я скучал, а ты? — Ты пьян? — Мэй решается наконец проронить пару слов, и замечает, что Чон не просто пьян — он смертельно пьян и еле стоит на ногах. Чем ближе он оказывается к ней, тем сильнее она ощущает неприятный кислый запах, который легкие разрывает на ошметки и плавит, заставляя ее от жгучей боли морщиться и отползать все дальше. — Что это за запах? — Ты тоже чувствуешь? — он кривит лицо и оглядывает себя, вызывая ее недоуменный взгляд. — Это цитрусы, — девушка решается наконец утвердительно сказать о том, что за кислота все это время обжигала горло и заставляла задыхаться. — Не понимаю… — Значит, эта шлюха пахла цитрусами, — он глазами, что плотной туманной паволокой перекрыты, продолжает внимательно осматривать перед собой дрожащее девичье тельце, не понимая причины твоего испуга.       Мэй и не напугана теперь вовсе. От слетевших с его губ слов у нее внутри все словно погасло и обрушилось с сокрушающим грохотом, под ударную волну которого она попадает и погибает. Убеждает себя, что не чувствует ничего к нему — и это правда, вот только что-то назойливо и мучительно больно продолжает сдавливать раненную душу в тиски и измываться с новой силой. Сама не понимает собственных ощущений и чувств, но соленую влагу на ресницах смаргивает и твердый ком в горле глотает. — Чонгук, уйди, — Мэй сама себя не слышит и не контролируешь, просто опуская голову и обиду на него глотая стойко. — Я не… я не могу сейчас говорить с тобой, поэтому уйди, пожалуйста. — Почему меня это должно волновать? — он смеётся звонко, словно сумасшедший, и продолжает вальяжным шагом сокращать расстояние между ним и кроватью. Чон взглядом ее почти сжирает, с наслаждением вкушает этот страх и отчаяние, видя, как она пытается из пропасти безысходности выкарабкаться, но в итоге падает и с глухим треском разбивается вместе с надеждами. — Мне больно и неприятно сейчас, поэтому, прошу, иди к себе и хотя бы этой ночью оставь меня в покое, — Мэй слышит дрожь в собственном голосе, но уже на все закрывает глаза, продолжая новую порцию режущей глотку кислоты глотать вместе с кислородом. — Можешь идти к той, из-за запаха которой я сейчас задохнусь, можешь в свою комнату. Просто уйди. — Блять, — он запинается на полуслове, когда замечает ее горящие негодованием и неприязнью глаза, что словно из тьмы на него смотрят и пытаются достучаться, проникнуть к здравому рассудку, который Чонгук благополучно на задворки сознания закинул и запер. — Ты, — он делает шаг к кровати и растягивает губы в ухмылке, — блядская сука, — каждое слово чеканит и с удовольствием упивается собственным превосходством, — даже рта без моего позволения открыть не смеешь. — Не посмею, — гулко сглатывает и видит сгущающуюся над собой черноту, — когда ты вместе с этой вонью уйдешь из комнаты, — девушка совершенно не понимает, откуда черпает свою смелость и волку бросает вызов, несмотря на то что он сейчас разорвать ее на молекулы может. — Мне правда больно, Чонгук, — она опускает голову и прикладывает руку к груди, где все неприятные ощущения в единый огненный шар собрались и сейчас словно дыру норовят прожечь сквозь кости. — Уйди…       Мэй сложно рассмотреть внимательно черты лица напротив сквозь кромешную тьму, что прерываема лишь тусклым светом луны из окна, который касается ее лодыжек и скользит немного ниже по постели. В теле — неконтролируемая дрожь от страха и невыносимо болезненных ощущений где-то в районе груди, которые по всему телу импульсами распространяются и сковывают. Чонгук переплетает с трудом ногами, но держится уверенно и устрашающе, пока подходит к кровати ближе. Желудок скручивает в тугой узел от тошнотворного запаха цитрусов, и она хочет себя наизнанку вывернуть прямо на белоснежных простынях, потому что иначе все внутренности норовят разорваться и собственной кровью заставят захлебываться, если Чон еще хоть на шаг приблизится. — Чонгук, — она еле слышно шепчет, хватается за горло и с силой сдерживает подступающий кашель, тяжело дышишь и второй рукой с силой сжимаешь простынь. — Прошу тебя, — почти плачет и из-за плотной пелены слез совсем ничего не видит, с трудом втягивая такой нужный кислород. — Что, — он вплотную к кровати становится и наблюдает за тем, как девушка давится воздухом и продолжает умолять. — Неприятно? — Ты ненормальный, — на выдохе отвечает дрожащим голосом и вновь заходится сильным кашлем, который вкупе с мерзкой кислотой разрывает стенки горла. Мэй чувствует, как внутри ее закипает эмульсия ненависти и отвращения, которые безжалостно заставляют нутро гореть и плавиться. — Суке следует следить за языком, — он ухмыляется и чуть склоняется к ней, свернувшейся на кровати от неистовой боли. — Иначе она окажется без него.       Чонгук резко обхватывает теплой ладонью тонкую лодыжку и тянет обездвиженное девичье тело на себя, совершенно не обращая внимания на слабое сопротивление. Мэй по возможности старается дышать и мечтает о том, что все происходящее окажется страшным сном, а горящие янтарным пламенем глаза над ней — очередная иллюзия, часть всего кошмара. С сильной хваткой на лодыжке осознает, что этот кошмар является наяву, и что отныне ей никуда не спрятаться. — Не надо, — девушка пытается двинуть второй ногой, которая оказывается на полпути к мужскому плечу перехвачена и отведена в сторону. — Пожалуйста, — она собственную шею стискивает пальцами, потому что не остается сил выносить слащавую кислоту, что раскаленной магмой заполняет глотку и заставляет соленую влагу копиться в глазах. — Я ненавижу эти блядские слезы. — Я ненавижу тебя, — Мэй раскрывает дрожащие веки и осторожно переводит взгляд на его глаза и еще сильнее прежнего начинает задыхаться. Воздух между ними от напряжения и пылкости словно начнет искрить через несколько мгновений. Чон смотрит в сапфировые глаза неотрывно, словно по воде писаные мольбы о спасении читает и оттого ухмыляется, буквально всеми фибрами души чувствуя явное превосходство.       У Чонгука эти слова в голове прозвучали набатом, что по голове бьет сильно и не дает собрать все мысли в единое целое. Его от усиливающегося запаха ванили начинает мутить, глаза застилает плотная паволока безрассудства и животного желания, которая заставляет сейчас смотреть на эти страдания и слезы. Он откровенно не понимает, чем вызвал их, не понимает, почему Мэй за горло держится, на белых простынях извивается и отползает дальше. Она умоляет Чонгука отойти хотя бы на метр, чтобы самочувствие немного лучше нынешнего стало. Сейчас она либо начнет кашлять кровью и умрет прямо в его руках, либо он все же отпустит.       Хватка на лодыжках усиливается, и Мэй влажные от слез глаза зажмуривает, в агонии и бреду ощущая вместо мягкой кожи на своей — когти. Уже считает, что из-за распространившейся по всему телу адской смеси боли и жара, начала сходить с ума и грань с реальностью теряет вовсе. Перед собой видит лишь блестящие в свете луны и звезд черные глаза, понимает, что их безграничная тьма обволакивает полностью, все рецепторы отключает и заставляет тонуть в своей мгле и мраке. Она знает, что утонула уже давно, как только впервые в этот омут окунулась. Он затягивает на самое дно, и Мэй в этих чертогах теряется, растворяется без толики сомнения. Там спокойнее, чем здесь и сейчас.       Девушка теряет связь с реальностью, разумом и телом погружаясь во тьму полностью.