oblivion

             Утро следующего дня встречает Мэй пробивающимися сквозь занавеску теплыми лучами солнца, которые сейчас бликами играют на лице, спускаются по молочной коже к оголенным точенным ключицам и заставляют от глубокого сна скорее пробудиться. Она не до конца осознает, что наконец настал рассвет и возможно раскрыть глаза, увидеть дневной свет после кошмарной тьмы, и потому резко садится и распахивает глаза. Тяжелое, сбитое дыхание позволяет ей утолить жажду кислорода и каждую клетку им насытить, словно до этого — не дышала. Во рту все еще ощущается мерзкий кислый осадок, что теперь отдаленно напоминает цитрусы, вместе с которыми в комнату вчера пришла сама тьма, мрак и ужас.       Девушка гулко сглатывает вязкую слюну и хватает с прикроватной тумбы стакан воды, почти осушая его крупными жадными глотками. Во всем теле ощущается ломота и тупая боль, которая при каждом резком движении в голову отдает и заставляет задушено простонать. Мэй опускается снова на постель и кутается в одеяло, оставляя только черные пряди раскинуться на подушке и витиеватыми узорами укладываться по белоснежной наволочке. В своём уютном маленьком убежище она пытается спрятаться от внешнего мира и полностью обдумать произошедшее прошлой ночью.       Мэй чувствовала всем нутром разливающуюся горечь и тяжесть, не позволяющие даже лишнего движения сделать. Все отзывалось невыносимой болью и мучениями. Чонгук лишь угли в это адское марево подкидывал и заставлял ее перед ним пеплом тлеющим рассыпаться, говорить вещи громкие и несвязные, которые привели бы к неминуемой гибели, если бы вовремя сознание не потеряла. Она ежится и вздрагивает крупно, претерпевая накатившие в полных подробностях воспоминания. На какой-то миг прикрывает глаза и словно снова окунается в этот чан с кислотой, от которой все нутро полыхает ярким всепоглощающим огнем, распадается и членится с дикой болью — Мэй открывает глаза. Снова свет и покой, в которых так нуждалась израненная душа все время. — Извините, — слышит знакомый женский голос и рефлекторно подскакивает с места. Прислуга осторожно проходит к стеклянному столику недалеко от кровати и ставит поднос с завтраком на него. — Господин приказал подать вам здесь. — Чонгук? — Да, — женщина учтиво кланяется и улыбается искренне, но в глазах Мэй видит беспокойство, которое вызвано невероятно измотанным ее видом. — Вы хорошо себя чувствуете? — Плохо спала этой ночью, — девушка прикладывает ладони к лицу и устало потирает глаза, тяжко вздыхая. — Не стоит волноваться, все хорошо, — она натянуто улыбается и на последующий вопрос о пожеланиях отвечает отрицательно, все же провожая спину женщины взглядом за дверь.       Размышляет над словами прислуги об указании Чонгука, пока доходит от кровати до стола, чтобы взять кофе, на омлет и овощи даже не глядя. Желудок словно до сих пор скручен в тугой узел вкупе с остальными органами — боязнь за собственную жизнь перед Чоном, который может одним взмахом руки ее сломать, берет верх. В ней теплится надежда, что он из-за сильного опьянения мог не запомнить каких-то деталей, ночного диалога в частности. Чонгук в силу своего статуса и характера не станет подобное прощать — Мэй уверена, и потому руки начинают сильнее прежнего дрожать.       Девушка битые несколько часов пытается себя по кусочкам в комнате собрать, стараясь отогнать ненужные мысли о скорой своей гибели или, как минимум, наказании. Старается отвлечься и светлый интерьер комнаты вновь осматривает подробно, рассматривая каждую картину на стене поочередно и с неподдельным интересом, потому что делать в пустой комнате нечего от слова совсем. У нее даже телефона нет, чтобы лишний раз зависнуть в соц сети и убить время хотя бы таким образом. Мэй оттого с глухим стоном разочарования снова валится на постель и тяжко вздыхает, начиная вновь и вновь в голове прокручивать сюжеты вчерашней ночи, и от одной мысли дрожит. Непостоянность Чонгука каждый раз настораживает и даже более того — пугает, потому что вчера он действительно был готов убить.       «Чонгук вчера спал с какой-то девушкой»       Мэй шмыгает носом и переворачивается на живот, сверху на голову кладя подушку, сама не понимая — зачем. Раздумья о его бесчестном поступке заставляют бороться внутренне с целым сумбуром собственных мыслей и чувств, одно из которых — обида. Она не понимает, зачем он держит подле себя и никуда не выпускает, если сам совершенно не ищет путей хоть немного со своей истинной сблизиться, вместо этого трахаясь с кем-то и заставляя эту связь влиять на нее саму крайне негативно. Вчера именно благодаря ей Мэй почти кислотой вперемешку с кровью откашливала свои легкие и умирала у него на глазах. Она мечтала в тот момент умереть, чтобы все страдания окончились быстро и резко, снова не повторяясь никогда, вот только продолжала под чужим взглядом на постели загибаться от страданий и лить слезы.       Даже как человеку, как девушке, которая отныне всегда с ним рядом обязана быть, ей неприятно и обидно от произошедшего. В глубине души девушка эти чувства подавляет вчерашними издевательствами со стороны Чонгука, стараясь большее отвращение и неприязнь вызвать — бесполезно. Эту волчью привязанность не вырвать из груди ничем, и потому Мэй продолжает тешить себя надеждами о том, что рано или поздно Чон наиграется и отпустит. — Можно? — после тихого стука в дверь из-за нее показывается каштановая макушка, отчего девушка сразу всем телом напрягается и хмурит брови, так и не находя в голове слов для ответа. — Привет. — Мне кажется, я не должна с тобой говорить, — тихо говорит и отводит неловко взгляд в сторону, так и не решаясь подняться с постели. Она подушку прижимает к себе, словно щит, и потому, когда парень приближается, сильнее ее во все еще слабых руках сжимает, улавливая приятные кофейные нотки в его запахе. — Мне стало скучно, и вот, я нашел тебя, — он улыбается и осторожно присаживается на край кровати, сразу протягивая руку. — Меня зовут Кван, и я второй по старшинству наследник, — девушка на его лице мельком улавливает тень горечи, но он виду старается не подавать. — Вернее, теперь первый. — Я Мэй, — она поджимаешь неуверенно губы и натянуто улыбается, все же пожимая протянутую руку в ответ. — Прости, но я боюсь, что наша беседа плохо кончится, так что… — Мэй, — Кван смеется и продолжает с искренним интересом рассматривать черты девичьего лица напротив. — Никто не имеет права мне что-либо запрещать, поэтому расслабься, пожалуйста. Я просто хочу познакомиться. — Тогда ты наверняка должен знать, кто я. — Судя по тому, что вся комната пропиталась запахом моего брата, то я догадываюсь, — он шутливо морщит нос и принюхивается, сразу на девичьем лице вызывая искреннюю улыбку.       Мэй впервые осознает, что за последние несколько дней она впервые улыбнулась и засмеялась именно благодаря Квану, который своим приходом черные тучи над ней разогнал и сейчас продолжает своими вопросами и рассказами завлекать в беседу, и девушка даже не замечает, как быстро пролетает время за разговором с ним. Она осмеливается пару раз спросить о Чонгуке, чтобы на будущее себя предостеречь от вспышек ярости, но старший отвечать не спешит, будто правильные слова подбирает. — Чонгуку пришлось сложно в детстве, в отличии от меня и остальных. Его мать умерла во время родов, и потому ему совсем не досталось материнской любви или заботы, — Кван как-то грустно улыбается, отчего на девушку сразу накатывает тоска и мысли о своей настоящей семье и о том, что все же кто-то мог ее искать. — Но, знаешь, он вовсе неплохой, просто ведет себя часто как паршивый ублюдок и этим отталкивает. — Я заметила, — она тяжко вздыхает и на недоумевающий взгляд со стороны отвечает лишь легкой полуулыбкой. — Скоро ужин, поэтому мне в любом случае пора идти, — Кван поправляет брюки после того, как встает с кровати и на пару шагов отходит. — Еще увидимся, Мэй. — Да… — снова улыбается ему и провожает взглядом, мысленно благодаря за то, что он сегодня в ее жизни неожиданно появился и развеял весь этот мрак и тьму в мыслях, потому что иначе она бы продолжила себя этим давить и убивать всеми изощренными способами.       Ужин также оказывается на стеклянном столике у окна, и на этот раз Мэй все же решается поесть, незадолго до этого отказавшись от обеда. Квану удалось поднять ей настроение хотя бы на пол-планки выше, и девушка этому уже рада и безмерно благодарна. Хочет со следующим приходом прислуги попросить хотя бы пару книг, потому что еще сутки в одиночестве не вынесет и будет волком выть от скуки и безделья, продолжая собственный рассудок разъедать назойливыми мыслями об их с Чонгуком стычках и каких-то мелких слетевших с губ фразах, касаниях и единственное, отчего со временем уже зависима стала — взгляды. Его глаза Мэй ни с чем и никогда не спутает, потому что на дне зрачков каждый раз видит свое отражение. Себя и ничего больше.       Пока она снова в раздумья погружается, Чонгук за дверью стоит и ручки коснуться не решается, словно ошпарится о металл, если попытается открыть и войти. От произошедшего ночью ему до сих пор не по себе, и он чувствует разрастающуюся в глубине души тревогу, которая к горлу подступает и заставляет дышать учащенно от волнения. Он отчетливо помнит, как истинная перед ним на постели загибалась от боли и захлебывалась слезами от раздирающего легкие в кровь и ошметки запаха, который в него после секса с блондинкой буквально врос и его собственный перебил. Чонгук знает, что от совести и сострадания у него только мелкие крупицы остались, и все это он ощущает лишь благодаря связи и волчьим инстинктам.       Чонгук даже не знает, зачем хочет войти в ее комнату и что первым делом скажет. Он просто за должное это сейчас в голове держит, потому что должен был взять ответственность за все совершенное, когда решил забрать к себе и никого больше не подпускать. Потому что Чонгук чувствует, что это только его и что никому он не позволит отобрать свое сокровище, что с каждым разом все сильнее его рассудок мутит и заставляет творить невероятное. Он решается войти, потому что не может больше терпеть источающийся тобой ванильный аромат, понимая, что она совсем одна сидит сейчас на кровати, может быть, даже спит.       Мэй слышит тихий скрип двери за своей спиной и решает, что прислуга пришла за подносом с ужина, и потому особо не обращает внимания, продолжая кутаться в пуховое одеяло и мучить сознание докучающими ежеминутно мыслями. Тихий стук каблуков по полу заставляет ее на несколько секунд отвлечься и все же с опаской повернуться на другой бок. Она с приближением шагов начинает ощущать уже знакомый приятный аромат, от которого внутри все в тугой напряженный узел скручивается и дыхание перекрывает.             Пряный бергамот мешается с кровью и снова бьет в голову. — Почему здесь воняет моим братом? - слышит леденящий душу тон, от которого по коже миллионы мурашек идут и дыхание перекрывает. Мэй боится сделать лишнее движение, буквально спиной чувствуя его черствый яростный взгляд на себе, которым он словно желает превратить ослабшее до невозможности тело в ничтожную горсть пепла.       Девушка до побеления пальцев сжимает в руках одеяло и желает всем телом срастись с кроватью, раствориться и остаться померкшей тенью, к которой Чонгук не сможет прикоснуться и сделать больно. В голове яркими вспышками мелькают картины прошлой ночи, и Мэй багровые следы от чужих пальцев вспоминаешь на своих лодыжках, которые так и не сошли полностью — глаза наполняются соленой влагой. Каждый вдох отзывается режущей болью в районе груди, и легкие оттого будто плавятся и превращаются в бесформенную жижу, оставляя обессиленное тело на верную гибель. — Встань, когда я говорю с тобой, — Чонгук говорит резко и твердо, каждым словом подводя Мэй к краю бездонной пропасти отчаяния и страха, в которую, еще мгновение, и упадет. — Если ты сейчас же не послушаешься, я за себя не ручаюсь. Не надо выводить меня из себя и заставлять делать то, что пока не очень-то хочется.        Она поджимает губы и до крови лопающуюся кожу на них кусает, понимая, что ослушаться его сейчас — самоубийство. Медленно стягивает с себя одеяло и осторожно встает с постели, стараясь только перед собой смотреть, но ни в коем случае не ему в глаза. Девушка знает, что если хоть на миг взглянет, то потом не сможет отвечать за собственные слова и действия, потому что их кромешная тьма и пугающий блеск станут ее погибелью. На дне этой бездны сама себя захоронит и забудет. — Посмотри на меня, — гулко сглатывает и прикрывает дрожащие веки, не решаясь его приказ выполнять. — Мне в глаза, Мэй.       Снова кусает губы и на языке ощущает металлический привкус, от которого начинает мутить сильнее прежнего. Пока смотрит на собственные ноги, все в густую акварельную палитру перед глазами мешается и расплывается под мутной пеленой слез. Она даже понять не может, отчего они снова застилают глаза, ведь Чонгук пока не сказал и слова, лишь в глаза просит посмотреть, желая в ее верности и преданности убедиться всецело. Он зол, но ничуть не на истинную, а на брата, который осмелился нарушить порядок и к его суке полез. Ему даже знать не хочется, что он делал здесь, и судя по насыщенности запаха — долго и недавно.       Мэй поднимает блестящие от соленой влаги глаза и снова с чернотой встречается. — А теперь отвечай на мой вопрос, — он подушечкой большого пальца касается нижней губы и облизывается, уверенным шагом направляясь к девушке. — Что здесь забыл мой брат? — Он просто… он познакомился со мной, ничего такого… — от неуверенности и страха часто перебирает собственные пальцы и край майки теребит, но глаз от его не отводит. Не может. — Мэй, — Чонгук почти вплотную к ней становится и лицо поднимает за подбородок, — я никому не позволю довольствоваться твоим вниманием, — он кончиками пальцев касается бархатной щеки и заправляет локон за ухо, склоняясь к нему тут же. — Я ненавижу делиться.       От его интонации она теряется и все, что в разуме когда-либо держалось — забывает. Обрекает себя на мучения, собственную гибель видит на дне черноты глаз, и кроме нее и его личных бесов там нет ничего. Все живое и светлое погибло и тленным мраком покрылось, навсегда оставаясь в небытие. И то же происходит с Мэй.       Чонгук наблюдает за тем, как по пунцовым щеками стекают мелкие соленые капли, что на его ладони опадают и растворяются. Он чувствует, как ее страх и тревога пускаются у него вместе с кислородом течь по сосудам и доходить до сердца, свинцовой тяжестью там оседая и заставляя его собственные терзания терпеть. Как только почуял запах брата, что витает вокруг нее и вместо его бергамота путается в смоляных локонах — он готов был уничтожить и на атомы разложить все, что попадается на глаза. Волк внутри рвет и мечет, заставляет вместо боли и ужаса вселять в трепещущую девичью душу покой и свет, которые вместе с осторожными касаниями передаются девушке на ментальном уровне.       Мэй чувствует, как сердце колотится с бешеной скоростью и с силой бьет по ребрам, кости почти проламывая и падая Чонгуку в ладони. Незнакомое тепло разливается в груди и роскошными бутонами расцветает, отчего она продолжает воздух хватать сдавленно. — Вчера ты чуть не убил меня, — витающая в голове фраза в один миг вырывает распустившиеся цветы с корнем и к чонгуковым ногам кидает, ожидая, что он с силой все растопчет и забудет этот мимолетный чувственный порыв. — Мне даже говорить с тобой страшно, — на собственный риск отводит глаза в сторону и резко ощущает порыв холодного воздуха, когда понимает, что Чонгук отстранился сразу же. — Вчера ты говорила со мной так, что я вправе тебя убить, — он смотрит совершенно спокойно, и Мэй на его лице даже тень ухмылки замечает, вновь вздрагивая. — Ты должна запомнить, что я вправе делать все, что мне вздумается, и ты не смеешь мне сказать даже слова против. — Потому что сука? — Да, — он отрезает холодно и пару шагов назад делает, отходя к окну. Чонгук в сумеречную даль всматривается и снова обдумывает случившееся вчерашней ночью, понимая, что буквально немного — Мэй бы умерла прямо у него на глазах, задохнувшись ядовитой кислотой. — Если в следующий раз ты снова решишь кого-нибудь трахнуть, — она твердый болезненный ком с трудом пытается проглотить и сверлит взглядом мужскую спину. — То хотя бы не приходи ко мне. Я стерпела уже достаточно боли благодаря тебе, и больше уже не выдержу. — Ты стерпишь столько, — он разворачивается и снова подходит непозволительно близко, отчего девушка вновь теряется и кусает губы. — Сколько я посчитаю нужным.       Мэй рвано выдыхает и изо всех сил подступающие слезы сдерживает, хотя бы один раз стараясь не рассыпаться перед Чонгуком на части, позволяя ему всю эту боль наблюдать и довольствоваться. Он больше ничего не говорит, молча уходит за пределы комнаты, и как только дверь за ним закрывается — Мэй падает. Она садится прямо на пол и заходится истошными рыданиями, которые наружу с болезненными стонами рвутся прямо из глубин души. По раскрасневшемуся лицу нескончаемым потоком стекают слезы, и она не сдерживает себя ничем отныне, откидывая все табу прочь и наружу выпуская все, что накопилось. Ее по паркету словно размазывает бесформенной лужей, полностью состоящей из соленых слез и ничем не скрываемых мук, которые с каждым вдохом, с каждым всхлипом становятся все сильнее и острыми лезвиями полосуют изнывающую от страданий несчастную душу. От собственной ничтожности и беспомощности девушка готова прямо сейчас раскрыть окно и упасть на сырую землю, перед смертью услышав лишь дикий хруст костей и почувствовать тупую боль.       Мешает это сделать слабость и отсутствие смелости, которые сейчас голову в плотные тиски сдавливают и заставляют снова и снова задыхаться, внутренне погибать и с полным нежеланием возрождаться из горсти тлеющего пепла. Мэй из-за слез и выворачивающих все нутро наизнанку ощущений даже не замечает, сколько времени проводит в состоянии истерики, которая медленно угасает и возвращает ее в прежнее русло, оставляя после себя только жгучую боль в горле и полную пустоту внутри. Все волнующее и пытающее когда-либо — убежало вместе с ручьями соленой влаги. Она не чувствуешь ничего вовсе, пока доползает до кровати на обессиливших слабых конечностях, и снова накидывает на тело одеяло. Засыпает с терзающими сомнениями и странными ощущениями где-то в глубине, которые тугим узлом стягивают живот и тянут приятной истомой вниз.

***

      В комнате царит полумрак и вечерняя свежесть, которая сейчас попадает в помещение через приоткрытое окно. Серый тюль размеренно колышется от холодного потока воздуха, который вместе с тем касается лежащих на столе бумаг, еле заметно двигая их с места. Скрип громоздкой двери разрезает тишину, что провозгласила себя хозяйкой этих покоев уже как несколько недель, которые Ким не появлялся в родных стенах дома.       После вчерашней ночи в клубе, которые ему посчастливилось провести в компании сладкой сучки, запах который до сих пор витает в сознании и разливается теплым глинтвейном по нутру. Широкие сочные бедра и пухлые губы, которые невероятно эстетично на крепком члене смотрелись в неоновом мерцающем свете, всплывают в памяти и вызывают на лице искреннее выражение удовлетворенности и улыбки. Вот только, не такой искренней и широкой, с какой он вспоминает наследницу французской династии вервольфов.       Легкий аромат свечей, стоящих на белоснежных скатертях столов ресторана, Тэхен никак не может вспомнить, ведь тогда голова была забита совершенно другим. Другим запахом, другим броским взглядом из-под ряда нарощенных так аккуратно ресниц, другим вкусом и другим человеком. Манерность и изысканность девушки ввели его в ступор, и Ким сам поначалу не знал, как стоит преподнести себя членам такой влиятельной семьи Берши. Мужчина и его дочь учтиво улыбаются, и Тэхен почтенно кланяется, тут же пожимая главе руку и присаживаясь на предназначенное место напротив.       Он чувствовал себя в тот момент совершенно спокойно и уверенно, на свободном английском говорил с мужчиной и точно также познакомился с его прекрасной дочерью Линой. Белые пышные кудри струились вниз по плечам к груди, что красовалась из глубокого декольте брендового платья, оголявшего тонкие руки, бледную кожу плеч и спины, на которую Тэхен засматривался неоднократно и мыслить не мог спокойно при каждом движении или улыбке девушки, которая становилась ярче при внезапном пересечении взглядами. - Мне очень приятно познакомиться с таким мужчиной, - внезапно она произносит на практически чистом корейском, чему Ким немало удивляется и замечает гордую улыбку главы Берши. - Неожиданно, что вы в безупречности владеете корейским, - он улыбается в ответ и глубоко заинтересованным взглядом рассматривает утонченные, аккуратные черты лица и останавливается на медовых глазах, которые в тусклом свете свечей отливают невероятной солнечной теплотой и мягкостью, и Тэхен на мгновение старается удержать это в разуме еще немного.       Разговор о заключении договора протекает невероятно хорошо для обеих сторон, и оттого приятное чувство довольствия растекается внутри Кима тягучей патокой вместе с приятным разговором на родном языке с обворожительной особой, которая каждым своим словом и вздохом, невесомым и незначительным касанием к ладони, заставляет кожу мурашками покрываться и интересоваться ею в большей степени. Тэхена она влечет к себе своим сладким ароматом и обаянием, которым Лина умело располагает к себе с самого первого слова, с полу-взгляда заставляет цепляться за себя и не выпускать высокий приторный голосок из головы.       Мужчина смотрит на происходящую между его дочерью и будущим главой значимого клана, довольствуется увиденным и тепло улыбается, одобряя зарождающуюся между ними связь. Он искренне надеется на прочный союз в будущем, который закрепит компанию на арене Кореи, а затем и Азии в целом, потому что видит в договоренности невероятную выгоду в обмен на то, что от него требуют - максимальную поддержку. Его устраивает все, потому что изначально он в намерениях дочери покорить сердце Кима знал и препятствовать даже не пытался. Он видит в глазах Лины искренность и восхищение, которые мешаются в магическую эмульсия, что наполняет с каждым вдохом девичий разум.       Сейчас Тэхен лежит на кровати и подетально вспоминает все, пытается надолго удержать тот величественный образ волчицы в изумрудном платье в пол. Оно оголяло стройные бледные ножки, гладкость которых ему захотелось ощутить под ладонями сразу, как только девушка поднялась из-за стола и показалась во всей красе. Тэхен шумно выдыхает и смеется с собственной ничтожности и беспомощности перед ней, потому что только ему дозволено окутывать сладкой истомой девичий разум, но сейчас понимает, что впервые это провернули с ним.       Он хочет до безумия встретить эти бездонные глубины вязкого приторного меда и впервые жалеет о том, что не обменялся с девушкой номерами. Он и не знает, будет ли еще возможность увидеться, потому что глава компании заключил с ним договор почти сразу же, пока между тем Лина бросала в сторону самого Тэхена многозначительные взгляды. Ему не хочется принимать это за какую-то уловку или же слишком хитро выкрученный план, потому что для всего этого коварства девушка кажется слишком чистой. Ким пусть и не хуже остальных знает, на чем построена подобная внешность и для чего используется, но по какой-то причине с ней он ощущает другое, видит Берши в ином ключе и не хочет признавать собственного перед ней поражения. Один лишь взмах ресниц и красивое слово заставили собой запомнить Лину подетально, которые Тэхен перебирает сейчас в памяти и удовлетворенно улыбается, словно самое теплое и сладкое вещество вместо крови поступает от сердца и течет по сосудам, мешая рассудок с воображением. "Вы самый необычный мужчина из всех, что мне доводилось встречать, господин Ким"       Летучие нотки голоса на повторе играют в голове именно этими словами, пока Тэхен с собственным непониманием и незнанием борется, трет виски и старается привести себя в чувства, потому что происходящее - не есть хорошо. Ему не под стать цепляться за одну единственную, и именно потому вчера они с Чонгуком проводили время в компании очаровательных сучек из его же клуба. Запах одной из них затмевал собою все вкупе с наркотиками в ударной дозе которые у Кима все рецепторы отключили и позволили сосредоточиться лишь на девушке у его ног и на его члене.       Воспоминания прошлой ночи заполняют сознание постепенно вытесняют все лишнее кроме ярких медовых глаз, томный взгляд которых преследует его даже в окутавшем сознание сне. Тэхен для себя в разуме оставил лишь самое главное, и сейчас лидирует именно неистовый интерес к этой девушке, которую теперь он точно уверен - найдет. Господин Берши не станет задерживаться всего на день, и потому Ким решает для себя вывести причину встретиться с этой семьей снова, провести взглядом по оголенным татуированным плечам Лины и навсегда отпечатать в памяти.       Пусть она вся уже там навсегда