Заново повстречав

Призраку тяжело. Смерть брата — единственного незыблемого авторитета даже спустя столько лет — стала неожиданной и болезненной. Призраку казалось, что меж рёбер ему вонзили кривые ржавые когти и достали прямиком аж до сердца, сквозь мышцы и лёгкие, и раны от них всё никак не могут зажить. Нельзя сказать, что он не принимает маленькую версию их лидера, не отторгает его, но естество оруженосца словно заперто изнутри, не желает никого пускать. Призрак становится синонимом боли, и никто не может винить его в этом. Братья всегда знали, как трепетно он относился к Свифту, готов был ради него в лепёшку разбиться, всегда, даже будучи взрослым, первым поднимал трубку, когда лидер давал о себе знать. Свифт нередко сбегал из дома и пропадал на долгое время, а потом обнаруживался где-то за тридевять земель, и нужно было ехать, забирать его, возможно, даже спасать, везти обратно, всего обдолбанного, грязного и бог его знает какого ещё. Призрак делал это, хотя никто его не заставлял — просто он знал, что так надо, он хотел помочь. Это был его способ быть с братом как можно больше, быть к нему как можно ближе, просто быть с ним. В мире, где у них никого больше нет, он цеплялся за клептомана, как за последний глоток воздуха, как будто уже не будет новых. Он панически нуждался в Свифте, и даже когда вырос — особенно. Ни в ком больше не было у него такой бешеной потребности, как в нём. И вот его нет. Сама мысль о смерти Свифта душит отчаянием, Призрак не в состоянии её принять. Ему не дают достаточно времени, чтобы оклематься, чтобы смириться, чтобы хотя бы немного прийти в себя, чтобы найти себя после смерти очередного члена их маленькой семьи, центра его мира, гибели его вселенной, — и вот на пороге у них появляется трёхлетний пацан с тем же цветом кожи, что у Свифта, с тем же цветом глаз, с теми же замашками, с той же улыбкой, чёрт возьми... Призрак чуть не спускает его с лестницы. Это так похоже на усмешку со стороны судьбы. Он ненавидит её всем сердцем. Он не может принять этого пацана, он не может успокоить ярость внутри себя, неконтролируемую злобу, когда видит его. Вот он смотрит в синие глаза — а вот его пальцы сжимаются вокруг тонкой шеи. Он видит, как лопаются капилляры, чувствует, как жила суматошно бьется ему в ладонь, пока маленькие пальцы панически скребут его кожу ногтями, пытаясь вырвать путь на свободу. Маленькая острая трахея щекочет, когда мальчишка пытается сглотнуть и вдохнуть, и это только сильнее злит. «Ты-ы не-е о-он...». Но затем Призрак словно просыпается и откидывает от себя маленькое тело, забивается в угол и вспоминает страницу за страницей любимых текстов Свифта. Шум в голове от мешанины слов и собственного безумного сердцебиения заглушает всё прочее, реальность исчезает, и наконец-то становится лучше. Он обманывает себя. Он настолько погряз в этом, настолько зациклился, настолько глубоко в своих мыслях. Ему нужна помощь, сильная рука, которая схватит за шкирку, полная изящных выражений матерная речь где-то над ухом и яркий отчаянный смех, тонкое плечо, всё равно достаточно сильное, чтобы на него можно было опереться, и необъяснимая синь глаз, цепких, как крюк. Он одержим. Он собирает Свифта по частям в своей оружейной, развешивает на стене за доской, пытается занять эту больную пустоту внутри себя, пытается заполниться хоть чем-то, заместить, поскорее восстановить в памяти. Он боится, что начинает забывать. И его приводит в ужас и гнев то, что всё, что ему нужно, есть у подкидыша. Призрак хочет идти дальше, смириться, набраться сил и воздуха и вернуться в реальность, где его ждут ещё двое братьев, которым он нужен. Но он не может.